notermann – Правила игры: Исцели меня (страница 1)
notermann
Правила игры: Исцели меня
Плейлист:
Dutch Melrose –Runrunrun
Sombr – We never dated
Dutch Melrose –Runrunrun
Примечание.
Данная книга является продолжением диологии “Правила игра”. Перед началом рекомендуются прочитать первую часть. Но также можно читать и как одиночку.
Перед началом хочу тебя предупредить: книга содержит сцены пыток и насилия, если твоя психика не стабильна, рекомендую воздержаться от прочтения. Также в книги упоминается торговля людьми, наркотическими веществами и сцены убийств.
Напоминание: любое насилие, в любом виде ужасно.
Если ты до сих пор здесь, желаю приятного прочтения .
Глава 1.
Изнанка обмана.
Я никогда не искал света. Свет это иллюзия, ловушка для тех, кто слишком слаб, чтобы принять истину, запертую в густой, удушливой тьме. Моя жизнь была выстроена на этом постулате, кирпичик за кирпичиком, с раннего детства, и каждый камень был пропитан отцовской доктриной.
Сейчас, стоя у окна, где за стеклом плещется холодный, безразличный дождь, я чувствую, как прошлое поднимается со дна, как муть из потревоженного омута. Оно не просится наружу, оно просто есть, оно составляет основу моей кости и сухожилий. И я не могу отмахнуться от него, потому что то, что я есть, выковано в горниле тех лет.
Голос отца был низким, как раскат грома перед бурей, и его слова всегда несли в себе необратимость приговора. Он говорил это нам, мне и Брайану, еще до того, как мы научились связывать буквы в слова, а чувства в осмысленные эмоции. Для него наши детские руки, тянувшиеся за лаской, были лишь потенциальными петлями на шее.
Мы сидели в его кабинете, пропахшем сигарным дымом и старой кожей, слушая его уроки. Это были не сказки на ночь. Это были правила выживания.
– Посмотри на мир, мальчики. Что ты видишь? Ты видишь справедливость? Нет. Ты видишь сострадание? Ничтожное, бесполезное мерцание. Ты видишь только силу и голод. И ты либо ешь, либо тебя едят. Если ты позволишь ей – любви, сочувствию, привязанности, пустить корни, ты превратишься в мягкую мишень. Ты будешь обузой. Ты станешь БЕЗЖАЛОСТНЫМ, или ты станешь НИКЕМ.
Брайан, мой младший брат, всегда воспринимал это как аксиому, которую нужно было вызубрить и исполнить без вопросов. В его глазах я видел послушную, почти животную готовность подчиниться. Но я не подчинялся. Я впитывал.
Я знал, что отец прав в одном: этот мир это чистая, дистиллированная боль. Боль от предательства, боль от провала, боль от осознания собственной ничтожности в огромной, холодной вселенной. И эта боль была моим учителем, моим оружием, моим щитом.
Отец научил нас не избегать боли, а принимать ее, брать под контроль.
– Боль это валюта, Доминик. Ты можешь тратить ее, истекая кровью и жалуясь, или можешь копить. Накопи ее достаточно, и она принесет тебе плоды. Силу. Власть. Над другими. Над собой.
Я воспринял эту философию буквально. Я замуровал свое сердце. Я не просто подавил эмоции, я истребил саму их возможность. Каждая мысль о нежности, каждый намек на уязвимость был пойман, допрошен и казнен в темной камере моего разума. Я стал машиной, идеально настроенной на получение результата, где человеческий фактор был исключен как критическая ошибка. Жестокость не была для меня весельем, как для некоторых наших людей, это была просто самая эффективная методика.
Именно так я жил, уверенный в нерушимости своего внутреннего режима. Ничто не могло пробиться сквозь стальную броню, которую я сам себе выковал.
Пока он не объявил об этом.
Это произошло год назад, в тот же период, когда за окном выл осенний ветер, сбивая листья с вековых дубов. Отец сидел за столом, в его руках позвякивал виски со льдом, а в глазах играл холодный, расчетливый блеск.
– Маркус Рид, – произнес он, будто называл цену, – Решил, что его драгоценная девочка слишком много себе позволяет. Слишком неуправляемая.
Брайан поднял вопросительный взгляд. Я даже не моргнул.
– Маркус считает, что она не готова к тому, чтобы унаследовать его империю. Ее нужно перевоспитать. И он решил, что нет лучше места, чем здесь, в нашем доме, и нет лучших учителей, чем мы.
Меня пронзила волна отвращения. Наш дом это не школа благородных девиц. Наш дом это лаборатория, где мы очищали себя от всякой эмоциональной скверны. Зачем ему это?
– Она пробудет с нами год, Доминик, – уточнил отец, не отводя от меня взгляда.
Он всегда понимал, что я ключевой элемент его схемы.
– Тебе и Брайану поручено сломать ее. Сделать из нее достойного наследника. Маркус готов платить за этот сервис. И плата велика.
Сломать. Само слово было мерзким, но я понимал его механику. Применить давление, выявить слабые места, обрушить конструкцию. Легко. Это была всего лишь очередная работа, очередной тест на то, насколько хорошо я усвоил доктрину боли. Я кивнул. Я не допустил и мысли о том, что эта Маркусова дочь может стать чем-то большим, чем просто очередной объект для препарирования.
Любовь слабость. Боль сила. И точка.
Спустя сутки она приехала. День был серый, небо давило низко, и даже осенний воздух казался тяжелым от предчувствия. Наш отец, Николас, встречал ее у дверей, в то время как черный внедорожник, сбросивший ее у ворот, быстро удалялся, будто машина боялась оставаться на этой земле дольше необходимого.
Я не спустился. Я не хотел быть там, в первых рядах. Мое место было наверху, в тени, где я мог наблюдать, не становясь частью спектакля.
Она стояла в холле: Мэдисон Рид.
На ней был мотоциклетный костюм. Ее волосы были белыми, как и мои, а в руках она сжимала небольшую кожаную сумку. Она выглядела маленькой, потерянной, и да, неуправляемой.
Она огляделась. Ее взгляд скользнул по стенам, покрытым темными деревянными панелями, по холодным мраморным полам, и, наконец, остановился на лестнице. На той самой лестнице, за углом которой, спрятанный в полумраке, стоял я.
В ее глазах не было ни страха, ни бунта, ни истерики. Была только глубокая, невыразимая усталость. И невероятная, почти физически ощутимая, хрупкость.
Я смотрел на Маркусову дочь, и что-то внутри меня, что-то древнее и давно похороненное, дернулось. Я быстро подавил это ощущение, как гасишь сигарету каблуком. Но факт оставался: Мэдисон Рид прибыла, и моя идеально контролируемая, безжалостная жизнь только что приняла в свои стены нечто непредсказуемое.
Я наблюдал издалека, как она прошла мимо. И впервые за много лет я почувствовал не силу контроля, а жгучий интерес.
Я чувствовал, как слабеет моя хватка. Не над ней, а над собой. Мэдисон не была похожа на всех остальных; в ее глазах, устремленных на заколоченное окно в библиотеке, горело что-то дикое, несломленное. И каждый раз, когда я ловил этот взгляд, что-то внутри меня сжималось, трескалось, намекая на тошнотворную, непростительную слабость. Желание утешить ее, объяснить, что все, что я делаю, это во имя контроля, который я не мог позволить себе потерять. Желание быть ближе, понять.
Понять. Это слово стало моим личным приговором. Понимание равно сочувствию. Сочувствие равно поражению. В этом доме, в этой жизни, которую я создал, не было места для сочувствия.
Именно тогда, в тот самый вечер, когда я поймал себя на размышлениях о том, какой бы была ее улыбка без тени страха, я понял: Доминик не мог этого допустить. Доминик был властью, правилами, границами. Доминик был тем, кто лишит ее свободы. Чтобы приблизиться, нужно было умереть и родиться заново.
Я провел остаток ночи в своем кабинете. Было легко. Так же легко, как придумать новый замок или новую камеру наблюдения. Я создал Ника.
Ник был человеком в маске, не устрашающей, как у палача, а простой, бесцветной, скрывающей черты, стирающей личность. Маска должна была сделать меня невидимым, но при этом присутствующим. Призраком, шепчущим тишину.
Я хотел, чтобы она боялась меня, чтобы ненавидела, возлагала на меня ответственность за боль и изоляцию. Ник же был другим. Ник был тенью, которая наблюдала из глубины коридора, которая, возможно, двигала стул ближе к камину, пока она спала, или оставляла чистую, свежую книгу на прикроватном столике. Не защитник, нет. Защитник это слабость. Ник был наблюдателем, который не осуждал. И именно это отсутствие осуждения могло стать мостом к тому пониманию, которое Доминик себе запретил.
План вошел в действие незамедлительно. Я научился переключаться между ними, как между двумя каналами сознания.
В образе Доминика я был резок, педантичен, требовал соблюдения графика и правил. Я сеял зерно страха, необходимое для поддержания структуры.
А затем, когда Доминик удалялся, в доме оставался только Ник. Я надевал маску и просто бродил. Я знал, где она находится, слышал ее тихое дыхание за дверью. Я изучал ее привычки, как она отворачивается от света, как скрещивает руки, когда напугана. И я приближался к ней в манере, которую Доминик никогда бы не позволил.
Она продолжала пытаться сбежать. Всегда. Это было предсказуемо, раздражающе и, в извращенном смысле, обнадеживающе. Это доказывало, что ее дух жив, и я мог продолжать свою игру.
Когда она впервые попыталась сбежать, в игру вступала третья фигура – мой брат Брайан.
Я не мог наказывать ее сам. Это был бы удар по той хрупкой, негласной договоренности, которую я выстраивал с ее подсознанием в образе Ника. Мое наказание сломало бы ее полностью, и я потерял бы свой объект изучения. Поэтому я поручал это Брайану.