notermann – Ненавидь меня нежно (страница 5)

Я сел в машину, вдавил педаль в пол так, что гравий брызнул по сторонам, и погнал в сторону промышленного района. Туда, где среди серых бетонных коробок и ржавых складов пульсировало сердце моего собственного ада.

Inferno.

Клуб не имел вывески. Только тяжелая стальная дверь и едва уловимый глазом красный отблеск из узких окон-бойниц. Здесь не было места для наследников империй или идеальных дочерей. Здесь были только Хозяева и Сабы.

Когда я вошел, тяжелый бас ударил в грудь, вытесняя из легких остатки загородного воздуха. Запах латекса, дорогой кожи и талька – вот что мне было нужно. Здесь все было честно. Если тебе делают больно, ты этого просишь. Если ты подчиняешься, ты делаешь это добровольно.

– Мистер Блэквуд, – ко мне тут же подошел распорядитель в строгом черном костюме.

Его взгляд скользнул по моей испачканной сажей рубашке и разбитым костяшкам пальцев, но на его лице не отразилось ни тени осуждения.

– Ваша приватная зона готова?

– Нет, – отрезал я, сбрасывая пиджак прямо на руки подошедшему персоналу, – Сегодня я в общем зале. Мне нужно что-то пожестче.

Я прошел к бару, игнорируя сцены на подиумах, где в мягком красном свете извивались тела, скованные шибари. Мой взгляд рыскал по залу, ища способ заглушить образ Стефании, сжигающей письмо. Она думает, что повзрослела? Она думает, что знает, что такое огонь?

Я заказал двойной виски и обернулся к залу. В углу, на кресте святого Андрея, работали с молодым сабом – мерные удары флоггера ложились на покрасневшую кожу. Ритм. Порядок. Подчинение.

Но в голове всё равно всплывало ее лицо.

Я сама подброшу в него дров.

Дрянь. Маленькая, дерзкая дрянь. Она думает, что вышла из игры, но она просто перевела ее на новый уровень. Я допил виски одним глотком, чувствуя, как алкоголь обжигает горло.

– Найдите мне кого-нибудь, кто не боится искр, – бросил я распорядителю, кивая в сторону пустой клетки в центре зала, – Сегодня я буду играть долго.

Я зашел в Inferno, чтобы забыть о ней, но каждый удар хлыста, который я планировал нанести этой ночью, должен был принадлежать Стефании Вайс. Я хотел выбить из своей памяти ее холодную улыбку. Но где-то внутри я понимал: этот огонь в Inferno – лишь жалкая имитация того пожара, который она оставила в моей душе.

Красный свет inferno заливал зал, как густая, несвернувшаяся кровь. Я чувствовал, как внутри меня ворочается зверь, которого Стефания разбудила своим ледяным спокойствием. Она сожгла письмо? Она назвала меня скучным?

В центре зала, в клетке, уже ждала та, кого мне подобрали. Я не спрашивал имени – здесь имена были лишним грузом. Она была в черном латексе, подчеркивающем каждый изгиб, с кляпом-шариком во рту, который превращал ее протесты – или просьбы в невнятное мычание.

– На колени, – выплюнул я, входя внутрь.

Она подчинилась мгновенно, и этот хруст кожи о металл стал первым аккордом моей мести. Я сорвал с себя остатки проклятой белой рубашки, те самые, на которых все еще осела сажа от пожара в саду. В каждом моем движении была ярость, которую не мог утолить алкоголь.

Я схватил ее за волосы, заставляя закинуть голову назад. В ее глазах плескался животный страх, смешанный с обожанием, и это было именно то, чего мне не дала Стефания. Мне нужно было это тотальное, унизительное подчинение.

– Смотри на меня, – прорычал я, втираясь большим пальцем в ее губы вокруг кляпа, – Представь, что я все самое худшее, что случалось с тобой в жизни.

Я не церемонился. Мои руки, испачканные пеплом моих собственных воспоминаний, грубо сжимали ее тело, оставляя красные следы на бедрах. Я сорвал с нее латекс, обнажая плоть, которая дрожала под моими пальцами. В голове пульсировала картинка: Стефания в своем белом шелке, который я так и не разорвал. Стефания, которая посмела уйти.

Я развернул девушку спиной к себе, вжимая ее лицом в холодные прутья клетки. Мои движения были резкими, лишенными тепла. Это не было любовью, это была деструкция. Я вошел в нее без предупреждения, жестко и глубоко, выбивая из нее хриплый стон, который заглушил бас клуба.

– Да, – шептал я ей в самое ухо, кусая мочку до крови, – Чувствуй это. Чувствуй, как я выжигаю из себя этот чертов вечер.

Каждый толчок был направлен не на нее, а на ту призрачную Стефи, которая стояла перед глазами. Я представлял, как ломаю ее гордость, как ее холодные глаза закатываются от невыносимого, грязного удовольствия, как ее жемчуг разлетается по полу этого гребаного клуба. В каждом ритмичном ударе плоти о плоть была вся моя ненависть к их миру и к ней самой.

Я не хотел нежности. Мне нужна была грязь. Я хотел чувствовать запах пота, смазки и боли. Я впивался ногтями в ее ягодицы, оставляя глубокие борозды, и слышал, как цепи клетки жалобно звенят от нашего напора.

– Ты ничто, – рычал я, ускоряясь, когда финал начал накрывать меня темной волной, – Ты просто мясо. Слышишь?

В момент экстаза, который больше походил на агонию, я выкрикнул не ее имя. Я не выкрикнул ничье имя, но в моем сознании ослепительно белым вспыхнуло то самое платье, уходящее в темноту. Я изливался в эту случайную женщину, чувствуя, как злоба медленно вытекает из меня вместе с семенем, оставляя после себя лишь выжженную пустыню и горький привкус пепла на языке.

Я отстранился, тяжело дыша, и даже не посмотрел на ту, что осталась лежать на полу клетки. Я вышел, захлопнув стальную дверь.

Злоба ушла, но на её место пришла тяжелая, свинцовая пустота.

Глава 6.

Стефания

Я стояла на берегу, глядя на черную, маслянистую гладь озера. Воздух здесь был другим – холодным, пропитанным сыростью и гнилью опавших листьев, а не жасминовым ядом родительского сада. Мои пальцы все еще горели там, где их лизнуло пламя, когда я сжигала свое прошлое в облике письма.

Я была не просто зла. Я была в ярости, которая медленно превращалась в нечто твердое, как обсидиан. Адриан думал, что сломал меня. Думал, что его грязная сцена на кухне и этот дешевый фаер-шоу на ужине заставят меня разрыдаться и умолять о прощении за то, что я стала скучной.

– Стефи! Постой!

Топот по гравию. Тяжелое дыхание. Я не оборачивалась. Мне не нужно было смотреть, чтобы знать, что это Джулиан. Вечный миротворец, вечный хороший парень, который всегда плетется за нами, пытаясь склеить то, что Адриан разбивает вдребезги.

– Стеф, ты с ума сошла? Зачем ты это сделала? – он схватил меня за плечо, разворачивая к себе.

Его лицо было бледным пятном в темноте. В его глазах читался ужас. Для него мир только что рухнул, а для меня он просто наконец-то перестал притворяться целым.

– Что именно, Джул? – мой голос разрезал тишину озера, как бритва, – Не стала тушить горящую скатерть? Или не бросилась на шею твоему брату, когда он решил показать нам свою очередную шлюху?

– Он не в себе, Стефи. Он всегда был таким. После Лондона он стал еще хуже. Но ты же всегда была выше этого.

Я резко сбросила его руку. Смех, горький и сухой, вырвался из моей груди.

– Выше этого? Это значит молча глотать унижения и улыбаться, пока Адриан вытирает об нас ноги? Ты видел его глаза, Джулиан? Он ненавидит меня. Не за то, что я что-то сделала, а за то, что я напоминание о том, кем он когда-то был. И знаешь что? Теперь я тоже его ненавижу.

Я подошла к самой кромке воды. Туфли утопали в грязи, пачкая дорогой шелк, но мне было плевать.

– Он хотел грязи? Он ее получит. Он думает, что он единственный, кто может разрушать?

– Стефания, не надо, – Джулиан сделал шаг ко мне, его голос дрожал, – Ты не такая. Ты не он.

Я повернулась к нему, и, судя по тому, как он отшатнулся, в моем взгляде было что-то, чего он никогда раньше не видел.

– Ты прав, Джул. Я не он. Я гораздо хуже. Потому что он действует на эмоциях, а я буду действовать расчетливо.

Я посмотрела на свои руки. На них не было жемчуга – я сорвала его и выбросила в кусты по дороге сюда. Теперь на них была только копоть от сожженного письма.

– Иди домой, Джулиан. Иди и помоги отцам подсчитать убытки от разбитой посуды. А я хочу побыть здесь. В тишине. Прежде чем я начну свою игру.

– Какую игру? – прошептал он.

Я не ответила. Я снова отвернулась к озеру. Джулиан еще постоял за моей спиной, его тяжелое, виноватое дыхание обжигало мне затылок, но потом он сдался. Я услышала, как его шаги удаляются, как хрустит гравий, унося с собой последнего свидетеля моей стойкости.

Как только звук затих, тишина озера обрушилась на меня всей своей тяжестью.

Стержень, который я так старательно выстраивала весь вечер, внезапно лопнул. Я качнулась, едва не соскользнув в вязкую воду, и опустилась прямо на колени, в холодную грязь. Дорогой белый шелк моментально пропитался сыростью, но мне было все равно.

Первый всхлип был похож на хрип раненого зверя. А потом плотину прорвало.

Я зажала рот ладонями, пачкая лицо копотью от сожженного письма, и зарыдала. Это были не те красивые слезы, что текут в кино, – это были судорожные, болезненные рыдания, от которых выворачивало легкие.

Мне было больно. Невыносимо, унизительно больно.

Каждое его слово на кухне, каждый издевательский жест за столом – все это вонзалось в меня раскаленными иглами. Маленькая тень. Скучная. Он бил в самые уязвимые места, зная, что я беззащитна перед ним, даже если на мне надета броня из ледяного высокомерия.