notermann – Ненавидь меня нежно (страница 2)

Адриан даже не посмотрел на нее. Его взгляд был прикован ко мне. Он изучал меня, как препарированное насекомое, смакуя каждую секунду моего оцепенения.

– Это? – Адриан наконец заговорил.

Голос стал глубже, в нем появилось опасное, рокочущее дно.

– Это мой младший брат, который так и не научился стучаться. И его маленькая тень, Стефания. Она все еще носит жемчуг, как послушная кукла, видишь?

– Ты должен был быть в Лондоне, – выдавил Джулиан. Его трясло, – Отец сказал.

– Отец много чего говорит, – Адриан лениво, почти издевательски потянулся за своими брюками, не разрывая визуального контакта со мной, – Например, он говорит, что сегодня великий день. День рождения маленькой Вайс. Я решил, что не могу пропустить такое зрелище.

Я чувствовала, как внутри меня что-то умирает. Не пафосно, не с криком, а тихо – как гаснет свеча в пустой комнате. Та Стефи, которая ждала его, просто рассыпалась в прах. Передо мной был не романтический герой, а циник, который использовал семейную кухню и случайную девчонку, чтобы просто плюнуть в лицо всем правилам.

– Пойдем, – я сама удивилась тому, как холодно прозвучал мой голос.

Я развернулась, не дожидаясь реакции Джулиана. Моя рука соскользнула с его ладони. Мне было все равно, что подумает незнакомая девушка, все равно, что скажет Адриан.

– Стефания, – крикнул он мне в спину, и в его интонации промелькнуло что-то похожее на оскал, – С днем рождения. Добро пожаловать во взрослую жизнь. Здесь грязно, тебе понравится.

Мы вышли из кухни, оставив их в этом хирургически белом свете. Коридор казался бесконечным. Я видела доспехи вдоль стен и думала только об одном: как быстро человек может превратиться в монстра, если дать ему достаточно свободы и денег.

– Стеф, постой, – Джулиан догнал меня у выхода в сад, тяжело дыша, – Я не знал. Клянусь, я не знал, что он вернулся.

Я остановилась, глядя на огни праздничного ужина, которые мерцали впереди. Там нас ждали идеальные родители, идеальные тосты и идеальное будущее, которое теперь казалось мне выгребной ямой.

Шаг из прохладного, пропахшего грехом полумрака дома обратно в сад был подобен прыжку в кипяток. Огни гирлянд, которые еще десять минут назад казались мне сказочными, теперь слепили, выжигая сетчатку. Музыка – какой-то приторный джаз – била по нервам в такт пульсации в висках.

– Стеф, ты бледная как смерть, – прошептал Джулиан, перехватывая меня за локоть у самой кромки света, – Мы можем сказать, что тебе плохо. Мы можем уйти.

Я посмотрела на него. Его верность была почти трогательной, но сейчас она только раздражала.

– Нет, – отрезала я, выпрямляя спину так сильно, что корсет платья впился в ребра, – Если мы не вернемся, они пойдут искать. И найдут это. Ты хочешь, чтобы твой отец увидел Адриана в таком виде?

Джулиан промолчал, и в этом молчании был весь страх перед мощью клана Блэквудов. Мы оба знали: скандал такого уровня не просто испортит вечер, он перекроит карту наших жизней.

Мы подошли к столу. Мое место пустовало, как рана на теле безупречной сервировки.

– О, вот и именинница, – мистер Блэквуд поднял свой бокал, его глаза-щелочки маслянисто блестели, – Мы уже начали беспокоиться, не украл ли тебя наш юный Джулиан.

– Воздух в саду слишком прекрасен, чтобы сидеть на месте, – мой голос не дрогнул.

Это была ложь, отточенная годами воспитания в частных школах.

Я села. Моя мать внимательно посмотрела на меня, поджав губы. Она всегда чувствовала запах перемен, как хищник чувствует кровь.

– Стефания, у тебя помада смазана, – тихо заметила она, протягивая мне кружевной платок.

Я взяла его. Белая ткань коснулась губ. В голове все еще стоял образ Адриана – его голая спина, его насмешливое маленькая кукла. Я скомкала платок в кулаке. Под столом я чувствовала, как дрожит нога Джулиана, задевая край моего платья. Он был на грани срыва, а я вдруг почувствовала странное, ледяное спокойствие.

Отец Адриана снова заговорил о планах на осень, о слиянии активов, о том, как молодежь должна брать пример со старших. Каждый его слог казался мне издевкой. Я смотрела на него и видела Адриана. Та же форма челюсти, та же властность. Только отец прятал свою грязь за чеками и благотворительными вечерами, а сын выставил ее напоказ на кухонном острове.

– Стеф? – подал голос мой отец. – Ты согласна с мистером Блэквудом? Мы обсуждали твою стажировку в юридическом отделе их холдинга.

Я подняла глаза. Прямо за спиной отца, в дверях террасы, на мгновение мелькнула тень. Высокий мужской силуэт. Адриан. Он стоял там, в темноте, за пределами круга света, застегивая пуговицы на манжетах. Он смотрел прямо на меня.

Он не ушел. Он пришел посмотреть на мой позор – на то, как я буду кивать и улыбаться, поедая десерт после того, что увидела.

– Да, папа, – ответила я, не сводя глаз с тени в дверях, – Стажировка это именно то, что мне нужно. Чтобы научиться видеть все, что скрыто за красивыми фасадами.

Мистер Блэквуд довольно хмыкнул, не заметив яда в моих словах. А Адриан в темноте медленно поднял руку и приложил два пальца к губам, посылая мне издевательский воздушный поцелуй, прежде чем окончательно раствориться в ночи.

Вилка в моей руке со звоном ударилась о тарелку.

– Тебе точно нехорошо, дорогая? – мать коснулась моей руки.

– Все в порядке, мам, – я улыбнулась ей самой широкой и фальшивой улыбкой, на которую была способна, – Просто сахарная крошка попала не в то горло.

Глава 3.

Адриан

Я стоял в тени террасы, застегивая запонки с тем же чувством, с каким солдат застегивает кобуру перед расстрелом.

Стефания.

Маленькая Стефи Вайс сидела за столом, и свет свечей золотил ее плечи, превращая ее в очередную дорогую статуэтку в коллекции наших отцов. Пять лет назад она была для меня не более чем назойливым фоновым шумом. Шестнадцатилетняя девчонка с влажными глазами, которая вечно ошивалась в тени моего брата, ловя каждый мой взгляд, каждое брошенное мимоходом слово. Ее влюбленность была очевидной, приторной и жалкой, как дешевая карамель. Она была частью того душного мира, от которого я бежал, и я не удостоил ее даже прощального кивка, когда садился в самолет.

Я думал, что за пять лет в Лондоне я вытравил из себя это место. Я думал, что стал другим.

Но стоило мне час назад увидеть ее на кухне – не ту угловатую девочку, а эту повзрослевшую, породистую женщину в шелке – как в груди, прямо под ребрами, вспыхнуло нечто темное и обжигающее.

Это не было влечением. Это была ненависть. Чистая, дистиллированная, жестокая ненависть.

Меня тошнило от того, как идеально она вписывалась в этот пейзаж. Она была воплощением всего, что я презирал: покорности, фамильного долга, тишины, за которой скрывается пустота. Пока я грыз зубами свободу в чужих городах, она расцветала здесь, в этом стерильном саду, готовясь стать идеальной женой для какого-нибудь очередного ублюдка из нашего круга.

Девчонка, которую я подцепил в аэропорту, была лишь инструментом. Мне нужно было осквернить это пространство. Мне нужно было, чтобы в доме Блэквудов пахло случайным сексом и потом именно в тот момент, когда за окном поют оды невинности и чести.

И то, что именно Стефания вошла в кухню и увидела меня, это было почти божественно.

Я видел, как краска сбежала с ее лица. Видел, как рухнул ее хрупкий мирок, в котором я, вероятно, все еще оставался тем самым прекрасным принцем из ее подростковых снов. Хорошо. Пусть смотрит. Пусть захлебнется этой реальностью.

Я вышел на террасу, оставаясь в полосе тьмы. Она сидела спиной к дому, но я знал, что она чувствует мой взгляд. Я видел, как напряглись ее лопатки, как она судорожно сжала салфетку.

– Ну как тебе вкус твоего праздника, Стефи? – прошептал я сам себе, наблюдая за тем, как она виртуозно лжет родителям.

Она была такой же, как они. Лицемерка. Маленькая, лживая кукла, которая будет улыбаться, пока ее ведут на бойню. И в этот момент я осознал: я вернулся не для того, чтобы мириться. Я вернулся, чтобы уничтожить этот сад. И начну я с его самого прекрасного цветка.

Я поднес пальцы к губам и послал ей поцелуй – не знак симпатии, а черную метку.

С днем рождения, Стефания Вайс. Я научу тебя ненавидеть этот мир так же сильно, как его ненавижу я.

Смотреть со стороны было забавно, но недостаточно. Я хотел видеть, как этот карточный домик сложится от одного сквозняка. Я хотел увидеть лицо отца, когда его блудный сын.прервет эту панихиду по здравому смыслу.

Я не стал переодеваться. Моя рубашка была расстегнута на две лишние пуговицы, волосы спутаны, а в пальцах я сжимал бокал, который наполнил на кухне чем-то крепким и явно не предназначенным для тостов.

Я толкнул стеклянные двери террасы. Звук их удара о ограничители был подобен выстрелу стартового пистолета.

– Какая трогательная картина, – мой голос разрезал приторный джаз, как бритва дешевую ткань.

За столом все замерло. Вилки застыли на полпути к ртам, смех оборвался на высокой ноте. Я медленно спускался по ступеням в сад, чувствуя на себе взгляды, полные ужаса и узнавания.

Отец медленно встал. Его лицо из багрового стало мертвенно-бледным.

– Адриан?

– В собственной персоне, – я прошел мимо него, едва не задев плечом, и остановился прямо напротив Стефании.

Она смотрела на меня снизу вверх. Ее глаза были огромными, темными, в них отражалось пламя свечей и мой собственный оскал. Она не двигалась. Она была похожа на птицу, завороженную змеей.