notermann – Крик бабочки (страница 5)

– Я, – я замялась, глядя в его серые, как холодный сланец, глаза, – Если ты говоришь, что это спасет наше будущее.

– Спасет, любимая. Я обещаю.

– Хорошо, – это слово упало между нами, как тяжелая бетонная плита.

Я не узнала собственный голос. Он был сухим, плоским, выжженным до основания. В ту секунду, когда я произнесла это согласие, внутри меня что-то окончательно схлопнулось – маленькая сингулярность, поглотившая остатки той Авроры Вэнс, которая когда-то верила в эстетику и правду.

Адам не вскрикнул от радости, не бросился меня благодарить. Он просто кивнул, и в его глазах промелькнуло пугающее удовлетворение архитектора, чей расчет оказался верен. Сопротивление материала было преодолено.

– Я знал, что ты поймешь, – мягко сказал он, выпуская мое лицо из ладоней, – В десять за тобой приедет машина. Надень то черное платье с открытой спиной. Лаудер любит детали.

Машина ехала по ночному городу бесшумно, как катафалк. Я смотрела в окно на неоновые вывески, и они казались мне помехами в неисправном чертеже. Я пыталась вызвать в себе гнев, отвращение, хоть какую-то искру протеста, но ощущала только гулкую, звенящую пустоту. Адам был прав: пустота честнее всего. В ней нечему болеть.

Номер в отеле встретил меня приглушенным светом и запахом лилий – цветов, которые в моем сознании теперь навсегда будут пахнуть смертью. Бернард Лаудер, человек, чьи подписи решали судьбы небоскребов, был вежлив. Он предложил мне вино. Он говорил о пропорциях фасадов Ориона. Но я видела, как его взгляд скользит по моей коже, оценивая инвестицию, которую Адам Скотт передал ему в пользование.

Я закрыла глаза. Я выстроила в уме здание – идеальный куб без окон. Я вошла в него и заперла за собой дверь. Всё, что происходило дальше, происходило не со мной. Это происходило с физической оболочкой, которую Адам так старательно облекал в шелк и бриллианты.

– Мисс Вэнс, – прохрипел он.

Его голос был влажным, неприятным.

– Адам не преувеличивал. Вы истинное произведение искусства.

Он подошел ближе, и я инстинктивно задержала дыхание. Мой разум отчаянно пытался зацепиться за что угодно: за геометрию лепнины на потолке, за узор ковра, лишь бы не ощущать реальности.

Когда его рука – тяжелая, с короткими пальцами и массивным перстнем легла мне на плечо, меня прошиб холодный пот. Кожа под его ладонью мгновенно отозвалась мелкой, неконтролируемой дрожью отвращения. Это было физическое неприятие, биологический бунт каждой клетки моего тела.

– Не нужно дрожать, Аврора, – прошептал он мне в самое ухо.

Его теплое, пахнущее виски дыхание коснулось моей шеи, и меня едва не вырвало.

– Мы ведь оба знаем, зачем вы здесь. Цена спасения Ориона очень высока.

Он начал расстегивать молнию на моем платье. Звук бегунка по ткани казался оглушительным. Я закрыла глаза, уходя в ту самую пустую комнату, о которой говорил Адам. Бетон. Арматура. Статика. Я представляла себя колонной, неодушевленным предметом из камня, который невозможно оскорбить, потому что у него нет нервных окончаний.

Близость с Лаудером была лишена даже намека на страсть. Это была сделка, оформленная в движениях тел. Его прикосновения были неуклюжими и властными, он брал то, что было куплено, с жадностью человека, привыкшего получать всё по первому требованию.

Каждое его движение внутри меня ощущалось как грубое нарушение границ моей личности. Я чувствовала тяжесть его тела, слышала его тяжелое, прерывистое дыхание, и в моем сознании это превращалось в шум строительной техники, разрушающей мой внутренний храм.

Я смотрела на спинку кровати, вцепившись пальцами в простыни так сильно, что ногти вонзались в ладони. Я ненавидела его податливую, стареющую плоть. Ненавидела звук его удовлетворенного стона. Но больше всего я ненавидела Адама, который сейчас, вероятно, спокойно пил кофе, зная, в какую бездну он меня толкнул.

В моменты, когда его лицо оказывалось слишком близко, и я видела расширенные поры на его носу и капли пота на лбу, во мне вспыхивало такое яростное отвращение, что я едва сдерживала крик. Это было чувство предельной загрязненности, которую не смыть ни одной водой мира. Я была не партнером, не любовницей – я была взяткой. Живой, дышащей валютой.

Когда всё закончилось, он откинулся на подушки, тяжело дыша. В комнате повисла тишина, отравленная запахом свершившегося предательства.

– Вы свободны, мисс Вэнс, – сказал он, даже не глядя на меня, – Передайте Скотту, что транш будет подтвержден утром. Вы оправдали ожидания.

Я встала, стараясь не смотреть на смятые простыни. Мои движения были механическими, как у сломанной куклы. Одеваясь, я чувствовала, как платье липнет к коже, словно оно было пропитано грязью.

Выйдя из отеля, я долго стояла под холодным ночным дождем. Я надеялась, что капли смоют это ощущение чужих рук, чужого веса, чужого дыхания. Но я знала, это отвращение теперь встроено в мой фундамент.

Я возвращалась к Адаму не как любимая женщина, а как выпотрошенный проект. И когда я увидела его лицо в свете ламп пентхауса, я поняла: самое страшное не то, что сделал со мной Лаудер. Самое страшное это то, что Адам позволил этому случиться, а я позволила ему позволить.

– Всё прошло успешно? – спросил он, не оборачиваясь.

В его голосе не было и тени сочувствия. Только деловой интерес.

– Документы подписаны, Адам. Твой проект спасен, – я прошла мимо него, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Наш проект, Аврора, – поправил он холодным, ровным тоном, – И не нужно этого драматизма. Ты сделала то, что должна была сделать ради своего статуса. Теперь иди в душ. Через три часа у нас встреча с подрядчиками по бетону. Ты должна выглядеть безупречно.

Я остановилась и посмотрела на его затылок. Моя любовь к нему, та огромная, всепоглощающая сила, которая заставляла меня дышать его воздухом, вдруг превратилась в пепел. На её месте росло нечто новое – черное, холодное и очень острое.

Глава 5.

Если раньше Адам Скотт был для меня архитектором мечты, то теперь он стал надзирателем моей тюрьмы, стены которой он же и спроектировал. После той ночи в Астории что-то в нем окончательно переменилось. Он больше не считал нужным играть в заботу или наставничество. Маска была снята, за ней скрывался механизм – эффективный, безжалостный и абсолютно холодный.

Он знал, что я сломлена. И он решил использовать эту ломку, чтобы окончательно переплавить мою личность под свои нужды.

На следующее утро после Лаудера он разбудил меня в шесть часов, просто включив ослепительный свет в спальне.

– Вставай, Аврора. Твоя кожа выглядит серой, – бросил он, даже не глядя на меня, – В ванной тебя ждет косметолог и новый детокс-рацион. Мы не можем позволить твоему виду портить репутацию компании на сегодняшнем приеме.

Я попыталась натянуть одеяло до подбородка, чувствуя, как внутри всё сжимается от одного его голоса.

– Адам, я не могу, мне нужно время.

Он подошел к кровати и одним резким движением откинул одеяло. Его взгляд был ледяным, лишенным даже капли сочувствия.

– Время это ресурс, который ты вчера продала за спасение своей карьеры. У тебя его больше нет. Твое тело, твое лицо и твой мозг теперь активы холдинга. Приведи себя в порядок.

Теперь каждый мой шаг был под его надзором. Он нанял мне ассистентку, которая на самом деле была конвоиром: она следила за тем, что я ем, с кем говорю по телефону и сколько калорий сжигаю в зале. Адам лично проверял мои эскизы и, если видел в них хотя бы намек на прежнюю мягкость или волю, просто рвал листы, заставляя переделывать всё с нуля.

Вечерами, когда мы оставались в пентхаусе, он устраивал мне психологические допросы под видом анализа стратегии.

– О чем ты думала сегодня на совещании, когда смотрела в окно? – спрашивал он, медленно потягивая виски.

– Ни о чем, Адам. Просто устала.

Он подходил и резко хватал меня за подбородок, заставляя смотреть прямо в его стальные глаза.

– Ты думала о жалости к себе. Я чувствую этот запах слабости. Ты должна быть как бетон, Аврора. Бетон не чувствует усталости. Он просто держит конструкцию. Если я увижу, что ты даешь трещину, я залью тебя новым слоем контроля. Ты поняла меня?

– Да, – шептала я, стараясь не моргать.

Психологическая ломка была почти физической. Я начала забывать, каково это хотеть чего-то самой. Я одевалась в то, что он выбирал. Я проектировала здания, которые были его отражением – холодные, доминирующие, подавляющие человеческий масштаб. Мои амбиции превратились в страх разочаровать его, потому что за разочарованием следовала новая стадия наказания – холодное молчание или новые финансовые ловушки.

Я смотрела в зеркало и видела идеальный чертеж женщины. Ни одной лишней линии. Ни одной живой эмоции. Бледная кожа, затянутые в тугой узел волосы, пустые глаза. Адам Скотт создал свой лучший проект – Аврору Вэнс, которая больше не существовала как человек.

Я была его тенью, его инструментом, его вещью. Он вытравил из меня всё живое, заменив кровь ледяным расчетом. Но глубоко внутри, там, куда не мог дотянуться его контроль, в самой темной каверне моего сознания, начала кристаллизоваться ненависть. Такая же холодная и прочная, как его любимый гранит.

Однажды ночью, когда он спал, я вышла в гостиную и открыла ноутбук. Я долго смотрела на папку с документами по Ориону. В моей голове, выжженной его диктатурой, вдруг вспыхнула четкая, яркая мысль: здание с дефектом в фундаменте не может стоять вечно. И человек, построивший свою власть на чужом унижении – тоже.