notermann – Крик бабочки (страница 7)

Я медленно опустила сумку на пол. Звук удара ткани о паркет прозвучал как выстрел, ставящий точку в моей последней попытке быть свободной.

Адам удовлетворенно кивнул. В его жесте не было триумфа – только будничное спокойствие человека, который подтянул разболтавшийся болт в механизме. Он подошел ко мне, и я невольно втянула голову в плечи. Страх перед ним стал физическим, он жил в моих мышцах, в моем прерывистом дыхании.

– Умница, – мягко произнес он, проводя тыльной стороной ладони по моей щеке, – Ты ведь понимаешь, что я сильнее. У меня есть ресурсы, связи, и теперь твоя репутация в этом планшете. Куда бы ты ни пошла, ты будешь видеть мой силуэт.

Я молчала, глядя в пол. Я знала, что он прав. Адам Скотт не был просто человеком, он был системой. За ним стояли адвокаты, политики и те самые инвесторы, которым он меня одалживал. У меня не было никого. Моя мама, мои старые друзья – они жили в мире, где добро побеждает зло, но в мире Адама добро было лишь неудачно спроектированным фасадом.

Следующие недели превратились в бесконечный, серый цикл подчинения. Я больше не пыталась бороться. Я даже не пыталась думать о побеге. Каждый раз, когда в моей голове вспыхивала искра протеста, я вспоминала его лицо в ту ночь, когда он меня избил, и холодные кадры видео на планшете.

Я стала идеальным инструментом.

В офисе. Я проектировала то, что он велел, подписывала любые экспертизы и молчала, когда видела явные нарушения в закупках материалов.

На приемах. Я была его бриллиантом. Я научилась улыбаться министрам и банкирам, чувствуя их руки на своей талии и зная, что Адам наблюдает за этим с одобрением.

В спальне. Я была тенью. Я позволяла ему делать со мной всё, что он хотел, отключая сознание и уходя в глухую внутреннюю эмиграцию.

Он полностью контролировал мой телефон, мою почту и мои передвижения. Но самым страшным было то, что он начал контролировать мои мысли. Я ловила себя на том, что пытаюсь предугадать его желания, чтобы избежать его гнева. Я начала верить, что без него я действительно ничто, грязный анекдот, как он и обещал.

Мой талант архитектора начал угасать. Без свободы воли творчество невозможно. Мои чертежи стали сухими, бездушными копиями его стиля. Я больше не видела в зданиях жизни – я видела в них только бетонные клетки, подобные той, в которой жила сама.

Я была живым памятником его власти. Адам Скотт построил на моем страхе самый прочный свой фундамент. Я не строила планов мести, я не копировала файлы. Я просто ждала конца дня, чтобы уснуть и на несколько часов перестать быть Авророй Вэнс.

Однажды вечером мы стояли на балконе, глядя на строящийся Орион. Адам приобнял меня за плечи, и я покорно прислонилась к нему.

– Посмотри, – сказал он, указывая на остов здания, – Это мы. Прочные, высокие, недосягаемые для толпы. Ты ведь теперь счастлива, что не сделала ту глупость и не ушла?

– Да, Адам, – прошептала я, чувствуя, как внутри всё окончательно замерзает, – Я счастлива.

Я смотрела вниз, на далекие огни машин, и в глубине души знала: я никогда не спрыгну. И никогда не уйду. Я буду стоять здесь столько, сколько он позволит, потому что его воля полностью заменила мою собственную. Капкан захлопнулся, и я добровольно перестала грызть свою лапу, чтобы спастись.

День открытия комплекса Орион стал днем окончательного триумфа Адама Скотта и моими похоронами как личности. Здание возвышалось над городом – холодный обелиск из стекла и титана, памятник его безграничному эго. Для всех это был шедевр современной архитектуры, но я знала, что за этим фасадом скрываются тонны некачественной стали, купленные молчания и моя растоптанная жизнь.

Адам стоял перед сотнями камер, сияющий и величественный. Его рука собственнически покоилась на моем плече. На мне было платье, выбранное им – облегающее, цвета оружейной стали, которое делало меня похожей на часть интерьера.

– Этот проект не был бы возможен без вдохновения моей прекрасной Авроры, – произнес он в микрофоны, и толпа взорвалась аплодисментами.

Я послушно улыбнулась. Эта улыбка была результатом месяцев тренировок перед зеркалом под его надзором. В ней не было тепла, только механическое сокращение мышц. Я больше не чувствовала гордости за здание. Я вообще ничего не чувствовала.

После торжественной части мы поднялись в пентхаус Ориона – вершину его империи. Адам закрыл массивную дверь, отсекая шум праздника. Он подошел к панорамному окну и долго смотрел на город, который теперь лежал у его ног.

– Мы сделали это, – сказал он, не оборачиваясь, – Ты видишь? Все эти люди внизу, они лишь муравьи. А мы те, кто рисует их мир.

Он подошел ко мне и начал медленно снимать с меня украшения – те самые, что были куплены на деньги Лаудера и Лаки. Ожерелье, серьги, браслеты. С каждым снятым предметом я чувствовала, как от меня отваливаются куски моей старой идентичности.

– Тебе больше не нужно имя, Аврора, – прошептал он, касаясь губами моей шеи, – Тебе не нужны амбиции. Твои руки будут рисовать только мои идеи. Твой голос будет звучать только тогда, когда я захочу его услышать. Ты часть Ориона. Ты часть меня.

Я не протестовала. Я даже не моргнула, когда он грубо развернул меня к зеркалу.

– Смотри, – скомандовал он, – Что ты видишь?

– Тебя, Адам, – ответила я ровным, безжизненным голосом.

И это была правда. В отражении я больше не видела той девушки, которая когда-то пришла в его офис с папкой эскизов и мечтой изменить мир. Я видела пустоту, заполненную его волей. Мои глаза были зеркалами, в которых отражался только он.

В ту ночь он окончательно стер границы. Он не просто владел моим телом, он инсталлировал свой разум в мой. Я поймала себя на том, что думаю его фразами, оцениваю людей его категориями, презираю слабость так же, как он. Мой страх перерос в стадию абсолютного принятия – так узник начинает любить свои цепи, потому что они единственное, что связывает его с реальностью.

Адам лег в постель и притянул меня к себе. Его объятия больше не пугали меня, они были естественны, как бетонный фундамент, который не дает зданию рухнуть.

– Ты мой лучший проект, – сонно пробормотал он, закрывая глаза, – Идеальная форма. Без изъянов.

Я лежала в темноте, слушая мерный гул вентиляции Ориона. Здание дышало вместе с нами. Я понимала, что никогда не уйду, никогда не заговорю и никогда не предам его. Не потому что я его люблю, а потому что меня больше нет. Есть только Адам Скотт и его тень, запертая в теле женщины по имени Аврора.

Архитектура – это искусство организовывать пространство. Адам организовал мое пространство так, что в нем не осталось места для меня самой. Орион был закончен. И я была закончена вместе с ним.

В небе над городом горели холодные звезды, но я их не видела. Мой мир теперь ограничивался периметром его владений, и в этом маленьком, совершенном аду я наконец нашла свой покой – покой камня, который перестал чувствовать боль.

Глава 7.

Дни превратились в бесшовную ленту из дорогой ткани и холодного кафеля. Мечта о большой архитектуре, о линиях, которые меняют горизонт, окончательно рассыпалась в пыль. Теперь моим главным чертежом было расписание встреч, которое Адам присылал мне на телефон каждое утро.

Я больше не держала в руках карандаш. Моими инструментами стали помада, высокие каблуки и умение молчать, когда мужчины в костюмах за пять тысяч долларов обсуждали меня так, словно я была новой моделью яхты.

Моя жизнь была выстроена по строгому графику, исключающему любые проявления воли.

Утро. Три часа в спортзале и спа-салоне. Мое тело должно было оставаться безупречным материалом – без единого изъяна, без единого признака усталости.

День. Декоративное присутствие в офисе. Адам заставлял меня сидеть в его кабинете, пока он вел переговоры. Я была живым доказательством его статуса – трофеем, который он демонстрировал партнерам.

Вечер. Ужины с продолжением. Министры, девелоперы, главы корпораций. Я заходила в номера отелей, как заходят в лифт – механически, не глядя на кнопки.

Моя индивидуальность стиралась с каждым новым клиентом. Я научилась отключать сознание в тот момент, когда закрывалась дверь номера. Я представляла, что я просто пустая комната, облицованная белым мрамором. Люди заходят, оставляют следы, уходят, но сам мрамор остается холодным и безучастным.

Иногда, проезжая мимо Академии художеств, где я когда-то училась, я видела студентов с тубусами и испачканными краской руками. Они казались мне существами с другой планеты. Я больше не помнила, каково это хотеть построить здание, которое приносило бы людям радость.

– Зачем тебе рисовать, Аврора? – говорил Адам, когда заставал меня смотрящей на пустой лист бумаги, – Ты сама произведение искусства. Зачем создавать копии, когда ты оригинал, принадлежащий мне?

Он методично уничтожал во мне творца. Он знал, пока во мне жива искра созидания, я опасна. Поэтому он заменил мою страсть к архитектуре страхом перед его гневом.

В какой-то момент я перестала узнавать себя. В зеркале отражалась Аврора – женщина с тяжелым, потухшим взглядом, в гардеробе которой не было ни одной вещи, которую она выбрала бы сама.

Мой голос стал тихим и монотонным. Я перестала шутить, перестала спорить, перестала даже плакать. Слезы это тоже проявление личности, а во мне не осталось ничего, что могло бы протестовать.