Норман Стоун – Восточный фронт. 1914 – 1917 (страница 3)

В армии, как и в других государственных институтах царской России, шла борьба между патрициями и преторианцами, и царь сохранял свободу действий, балансируя между ними. Царская Россия была не таким простым «дворянско-буржуазным государством», как иногда считалось. Напротив, именно дворяне составляли значительную часть активной оппозиции. Их экономическая база была ослаблена отменой крепостного права и потерей двух третей земель. Одни нашли для себя выход в государственной службе или в земствах, другие остались на своих землях и пытались – часто без особого успеха – наладить существование в новых условиях, третьи перешли в активную оппозицию государству, в котором, как они считали, для них осталось слишком мало места. Из их рядов вышло большое количество либералов и революционеров – традиция, заложенная декабристами в 1825 году и в той или иной форме продолженная большевиками. Из лидеров последних, как минимум, Ленин и Чичерин могли претендовать на статус патрициев. В данных обстоятельствах государству было выгодно вербовать крестьян, которых оно затем могло направить против их бывших господ. Такие бывшие крестьяне часто встречались в армии и полиции, что обнаружил граф Толстой, когда полиция проводила в его доме обыск по подозрению в распространении грамотности.

До 1905 года вооруженными силами управляла целая плеяда царских функционеров, служивших из самых простых побуждений, таких как патриотизм и личная выгода. С одной стороны, это были выходцы из семей военных (Скалоны, Драгомировы), с другой – немцы, всем обязанные царю (Редигер, Эверт, Плеве). Царь снова и снова полагался на таких людей, несмотря на их зачастую преклонный возраст, и в 1902 году назначил 80-летнего военного министра Ванновского министром просвещения. Когда молодые офицеры боролись за создание Генерального штаба, то имели в виду избавление от этих стариков и их системы, которую, как они полагали, полностью дискредитировал 1905 год. Требование создания всемогущего Генерального штаба, несомненно, исходило от патрицианского крыла армии. Только дворяне или буржуазия могли оплатить расходы на обучение в академии Генерального штаба, выпуск которой в подавляющем большинстве состоял из представителей высшего класса. В 1883 году из 122 принятых студентов 58 были из Санкт-Петербурга, а остальные, большинство, – из Варшавы или Москвы. Позднее почти 90 % набора составляли выходцы из среднего или высшего класса. С учетом недавнего появления Думы учреждение независимого Генерального штаба выглядело весьма закономерно, и часто оказывалось, что офицеры Генерального штаба доводятся братьями или кузенами парламентским либералам. Трубецкие, Струве, фон Анрепы, Головины, Звягинцевы, Меллер-Закомельские встречались в Генеральном штабе так же часто, как и на скамьях думского «прогрессивного блока». Для этих людей в армии, несомненно, открывалась возможность сделать карьеру, «открытую талантам». Но слово «талант» они толковали в своем собственном смысле, и их толкование определенно не подразумевало многих офицеров, проложивших себе путь через старую систему. Неудивительно, что офицеры Генерального штаба, чья власть должна была распространяться на всю армию, столкнулись с серьезным сопротивлением со стороны старой преторианской гвардии.

К тому же, хотя эти офицеры являлись самопровозглашенными технократами, они имели обыкновение впадать в чистейший традиционализм. Полные блестящих идей, они не знали, какие из них применить. Уроки Русско-японской войны виделись им не слишком ясно. Например, военно-морское командование признало непригодность используемого ими снаряда, но не знало, каким его заменить, и потому в течение следующих трех лет продолжало заказывать тот же самый снаряд. Артиллерия и пехота, в частности, расходились во мнениях относительно уроков современной войны, обвиняя друг друга в высокомерии. Пехотинцы жаловались, что артиллеристы подвели их, отказавшись «тратить» драгоценные снаряды на выполнение задач пехоты. Артиллеристы жаловались на неграмотность пехотинцев, например, на то, что генерал Драгомиров угрожал военным трибуналом каждому артиллеристу, который использует максимальную дальность стрельбы своего орудия. Похожая ссора разгорелась по поводу многочисленных русских крепостей. Одни офицеры истолковали пример Порт-Артура как свидетельство того, что все крепости настолько уязвимы для тяжелой артиллерии, что их удержание становится пустой тратой времени. Другие увидели в нем необходимость значительного укрепления крепостей, чтобы они могли противостоять тяжелым орудиям. На кавалерию все сильнее ложилось обвинение в избыточности, которое отрицалось с тем большей яростью, что оружие пехоты теперь могло стрелять так далеко и быстро, что достаточно активно выбивало из строя атакующих всадников.

Артиллерия и кавалерия представляли собой мощный центр реакции. Артиллеристы презирали пехотинцев и возмущались попытками подчинить их пехотным приказам. К 1906 году стало ясно, что старая восьмиорудийная батарея неоправданно велика. Революция в скорострельности артиллерии давала шестиорудийной и даже четырехорудийной батарее (как во французской армии) такую же эффективную огневую мощь, как у старой восьмиорудийной. Артиллеристы неохотно согласились с этим, но заявили, что у них нет средств на создание батарей меньшего размера, ив 1914 году все еще существовали даже более крупные батареи. Правда заключалась в том, что восьмиорудийными батареями командовали старшие офицеры, тогда как шестиорудийными – капитаны. На кону стояли повышения и пенсии, и Артиллерийский комитет нашел веские причины оказать услугу своим старшим офицерам. С другой стороны, он потворствовал маниакальному пристрастию к тяжелой артиллерии, которую следовало размещать в крепостях, а не в полевых условиях, что обходилось армии гораздо дороже. Так, в 1906 году они представили счет на более чем 700 миллионов рублей на крепостные орудия против 112 900 000 рублей на полевую артиллерию. Они также выступили против полевой артиллерии с навесной траекторией полета снарядов, подобной той, что была у немцев, утверждая, что это «оружие труса». По их мнению, пехота должна атаковать полевые укрепления и не ждать, что артиллеристы будут забрасывать их снарядами, когда у них и без того много важных задач. В этом вопросе Палицын и его коллеги, пусть и платонически, заняли позицию пехоты, но, благодаря объединенному сопротивлению Артиллерийского департамента и генерал-инспектора артиллерии, они так и не смогли добиться своего. Представитель Генерального штаба был должным образом направлен в Артиллерийский комитет, являвшийся главным исполнительным органом департамента, но генерал-инспектор и командующие артиллерии (Кузьмин-Караваев, Смысловский и Димша) намеренно делали свои обсуждения крайне техническими, пока этот представитель не исчез. В 1907 году был издан устав, регулирующий взаимоотношения пехоты и артиллерии, но он оказался сформулирован настолько двусмысленно, что никто не знал, что делать. В одних частях артиллеристы действовали по своему усмотрению, в других – пехотным капитанам было разрешено отдавать приказы отдельным батареям. Армейские раздоры докатились до Совета государственной обороны, и Генеральный штаб быстро дискредитировал себя в глазах министров. После трех лет существования независимого Генерального штаба прогресса практически не наблюдалось.

Тем временем царь прибегнул к помощи своей свиты из пожилых служак. На место Палицына он назначил командующего Киевским военным округом В.А. Сухомлинова, человека, связанного со старой гвардией Скалонов, Драгомировых, Корфов и Ванновских. Он считался консерватором и, как говорили, саботировал попытки Генерального штаба реформировать пехоту в нескольких военных округах. Тем не менее его имя ассоциировалось с успехами русской армии в период с 1908 года до начала войны.

Сухомлинов имел крайне негативную репутацию в прессе. Он стал олицетворением коррупции и некомпетентности. Дума ненавидела его за неисправимо самодержавные взгляды. В июне 1915 года он был отстранен от должности и арестован. Правительство заключило его в Петропавловскую крепость по подозрению в коррупции, а его руководство Военным министерством стало объектом «высокой следственной комиссии»[1]. Временное правительство тоже заключило его в тюрьму, и, как ни странно, именно большевики его отпустили. В армии он нажил бесчисленное множество врагов, и отголосок этой враждебности прослеживается в различных трудах генерала Головина, который изобличал его во всех своих книгах. Сухомлинов, как своего рода Распутин в мундире, принадлежит демонологии 1917 года. Между тем улики против него далеко не бесспорны. Он являлся частью старого армейского истеблишмента и, как таковой, имел тесные связи с преторианским крылом армии. По сути, он поддерживал интересы пехоты в борьбе с артиллеристами, кавалеристами и гарнизонными офицерами из крепостей. Взяв под контроль Генеральный штаб, он заставил его работать – иногда вопреки всему – таким образом, который одобрил бы сам Палицын, но который он никогда не мог бы себе представить. Проблема Сухомлинова заключалась в том, что основная масса офицеров высшего сословия относилась к нему недоброжелательно. Так, высшие аристократы, служившие в кавалерийских полках, считали начальника его канцелярии и главного помощника Данилова «сельским революционером» за то, что он урезал привилегии гвардейского корпуса. Сторонники великого князя Николая и генерала Палицына ненавидели его за то, что он отстранил их от должностей.