Норман Стоун – Восточный фронт. 1914 – 1917 (страница 2)

Однако поражение, хотя и унизительное, оказалось спасительным, поскольку даже самым убежденным консерваторам оно показало, что систему нужно менять. Последовала серия реформ в армии и в государстве в целом. Была предпринята попытка привлечь на сторону режима средний класс России. Царь издал манифест о создании парламента – Думы и изменил формат кабинета министров, учредив Совет министров с действующим премьер-министром, члены которого стали меньше, чем прежде, зависеть от прихотей царя и его супруги. Хотя и неохотно, были гарантированы некоторые свободы. Так в России впервые появилась свобода слова и собраний, а также профсоюзы. Ограничения, привязывавшие крестьян к земле, были сняты, и даже имел место жест в сторону эмансипации евреев. Какое-то время казалось, что энергия России наконец-то найдет применение, пусть даже и на благо режима, который ненавидели практически все.

Политические реформы совпали с периодом беспрецедентного экономического роста. После 1906 года страна вышла из депрессии, которая на рубеже веков привела к банкротству значительной части ее промышленности. Годы строительства государственных железных дорог и иностранных инвестиций начали приносить плоды, поскольку открылись новые рынки, новые источники сырья и рабочей силы. Череда хороших урожаев в сочетании с высокими ценами на зерно, главный предмет российского экспорта, обеспечила процветание страны в целом. Война с Японией оказала благотворное воздействие, поскольку вынудила правительство, обычно болезненно усердствовавшее в применении дефляционной политики, потратить деньги. Было потрачено 2500 миллионов рублей сверх обычных расходов, что дало такой необходимый импульс потреблению. Наступивший подъем даже позволил России снизить зависимость от иностранного капитала. Иностранцы предоставляли примерно такие же – и даже больше – объемы кредитования, но их доля в капиталообразовании России сократилась с половины в 1904–1905 годах до одной восьмой непосредственно перед Первой мировой войной. Направление кредитования также существенно изменилось: от государственных облигаций к акциям, связанным с ростом в банковском деле, торговле и промышленности. Доходы правительства отражали растущее благосостояние страны, поскольку в период с 1900 по 1913–1914 годы они почти удвоились, достигнув 3500 миллионов рублей.

Русские вооруженные силы извлекали из этого выгоду, поскольку треть государственных доходов направлялась на оборону, и к 1914 году, как с тревогой отмечал германский Генеральный штаб, восстановление России после катастрофы 1906 года завершилось. Армия насчитывала 114,5 пехотной дивизии против 96 у Германии и 6720 самоходных орудий против 6004 у Германии. Строительство стратегических железных дорог было таким, что к 1917 году Россия смогла отправить на войну с Центральными державами почти сотню дивизий в течение 18 дней после мобилизации, всего на три дня отстав от Германии по общей готовности. Аналогичным образом Россия снова стала важной морской державой. В 1907–1908 годах она потратила на свой флот 9 000 000 фунтов стерлингов, в то время как немцы потратили 14 000 000 фунтов стерлингов. Но в 1913–1914 годах она тратила уже 24 000 000 фунтов стерлингов против 23 000 000 фунтов стерлингов у немцев. Планировалось путем военно-морского удара захватить Константинополь и проливы, а морская конвенция с Великобританией допускала сотрудничество против Германии на Балтике. Неудивительно, что в 1914 году немцы были напуганы масштабами грядущей российской мощи.

Но одно дело – преодолеть экономические трудности, совсем другое – преодолеть социальное и административное наследие отсталости, поскольку периоды отсталости сформировали ментальные установки, искоренить которые было труднее, чем саму отсталость. Сможет ли режим выжить в XX веке, зависело от того, насколько он приспособит свои институты к современным требованиям. В вооруженных силах эта проблема ощущалась так же остро, как и в России в целом. По мере того как продолжалась гонка вооружений в Европе, армии становились все больше, а темпы технологических изменений – все быстрее. Обучение должно было выйти за рамки акробатической муштры прошлого, поскольку оружие становилось все сложнее и солдатам требовалось давать необходимые навыки для его использования. Измениться предстояло и составу офицерского корпуса: мужество должно было уступить место тригонометрии, лошадь – двигателю внутреннего сгорания. Модернизация изменила взаимоотношения родов войск, она изменила роли кавалерии, артиллерии, укреплений, пехоты, а иногда и вовсе упразднила их. Чтобы осуществить необходимые изменения и планировать войну в соответствии с ними, армиям требовался центральный планирующий орган, решения которого могли бы преобладать над прежними корыстными интересами. Нужен был Генеральный штаб – корпус офицеров, получивших специальную подготовку в академии и на опыте, не столько для того, чтобы вести войска вперед, сколько для того, чтобы изучать важнейшие аспекты войны.

Необходимость создания Генерального штаба была очевидна в России еще до 1905 года, но его реализация встречала сопротивление. В России доминировала администрация, а не политика, и власть, как правило, доставалась бюрократам, способным управлять системой, а не визионерам, желавшим ее заменить. Существовала академия Генерального штаба, но она выпускала слишком мало офицеров, и, учитывая общую неадекватность офицерского корпуса, эти немногие офицеры в любом случае были нужны для командования войсками, а не для выполнения штабной работы. Даже во время войны 1914–1917 годов начальники штабов были просто заместителями командующих, а иногда и эффективными командирами, а не экспертами по штабной работе. Должности генерал-инспекторов, отвечавших за отдельные рода войск – пехоту, кавалерию, инженерные войска или артиллерию, – обычно занимали великие князья, и их возмущала любая попытка со стороны офицеров Генерального штаба диктовать им. В то же время командиры полков и начальники дюжины военных округов, на которые была разделена страна, считали Генеральный штаб чем-то далеким и напрасно вмешивающимся в их дела. Соответственно до 1905 года Генеральный штаб играл весьма ограниченную роль. Армию возглавлял военный министр, а штаб (Главный штаб, как он тогда назывался) являлся лишь одним из департаментов наряду с другими. Он должен был стать ядром полевого штаба военного времени и состоял из ряда отделов. Один из них, эквивалентный по масштабу топографическому отделу, назывался Генеральным штабом, но был небольшим, и его функции были весьма неопределенными.

Теоретики считали, что поражение России в войне с Японией было вызвано отсутствием полноценного Генерального штаба – инструмента, способного управлять административным аппаратом армии. В 1905–1906 годах ряд докладов влиятельных генералов убедил царя в необходимости перемен, а с возникновением Думы создание функционирующего Генерального штаба приобрело еще большую важность. Теперь военный министр был подотчетен Думе. Если бы власть передали новому начальнику Генерального штаба, подчиняющемуся непосредственно царю, то сфера вмешательства Думы ограничилась бы делами Военного министерства и административной рутиной. Генеральный штаб стал независимым от Военного министерства, и его начальник мог бы обращаться непосредственно к государю. Его распоряжения должны были охватывать артиллерию, военную подготовку, крепостные сооружения, железные дороги, планирование войны, инженерные войска. Военному министерству оставалась текущая работа по исполнению этих распоряжений, а старый Главный штаб теперь ограничивался повышениями по службе, военными тюрьмами, статистикой и делами Туркестана. Великокняжеские должности генерал-инспекторов также продолжали существовать, но между ними и Генеральным штабом постоянно возникали конфликты. Положение 1907 года не прояснило эту ситуацию, но, по мнению Генерального штаба, генерал-инспекторы должны были лишь поддерживать кадры в хорошем состоянии и не более того. Новым начальником Генерального штаба назначили Ф.Ф. Палицына, много лет изучавшего германские военные учреждения. Венцом новой системы стал Совет государственной обороны, в состав которого входили премьер-министр, военный министр, начальник Генерального штаба, их военно-морские аналоги и генерал-инспекторы. Обычно этот орган возглавлял великий князь Николай, генерал-инспектор кавалерии, и в его компетенцию входила вся сфера обороны.

Однако существовали два значительных фактора, которые помешали этой системе стать такой, какой она была задумана. Первый – масштабность административных задач, затруднявшая реализацию воли любого центрального органа, второй – разногласия в среде офицерского состава, из-за которых офицеры Генерального штаба разговаривали преимущественно сами с собой. В конечном счете важнее оказался второй фактор, поскольку он приводил к борьбе за сферы компетенции и тому подобному, что до крайности усложняло управление войсками. В отличие от западноевропейских армий того времени в русской армии не преобладали представители высшего класса. Россия была бедной страной, лишенной того обилия рабочих мест в экономике, которое привлекало социально активное население в более развитых странах. В России, как и в Латинской Америке, пути для социального продвижения открывали церковь и армия, менее востребованные в других странах. Служба в армии являлась средством социальной мобильности, а не убежищем от нее, как в Германии. Амбициозным крестьянам нужна была армия, а армии нужны были амбициозные крестьяне, поскольку иначе она не могла получать достаточного количества офицеров. В прошлом предпринимались попытки ограничить офицерские должности людьми высшего класса, но они неизменно терпели неудачу. Государство не могло позволить себе платить офицерам слишком много. Русский подполковник получал четверть жалованья немецкого, русский капитан – 1128 марок против 2851 немецкого. В России офицеры обычно ездили по железной дороге третьим классом, пока в 1880-х годах Министерство транспорта не согласилось разрешить офицерам с билетами третьего класса ездить вторым классом. В 1870-х годах, несмотря на усилия сделать при наборе офицерский корпус более «буржуазным», треть из 17 000 армейских офицеров не окончили начальной школы; а с 1900 по 1914 год почти две пятых офицеров в чине от младшего офицера до полковника были выходцами из крестьян или мелкой буржуазии. Многие другие были всего лишь на одно поколение младше от такого происхождения. Как правило, это были люди (такие как Деникин, Корнилов или Алексеев), чьи отцы поднялись из крепостного состояния до офицерского звания, прослужив в армии 25 лет и сдав в военных институтах простой экзамен по Священному Писанию и литературе. К этому элементу следует добавить еще один «наследственный» элемент – иностранцев и их потомков, сделавших военную карьеру в России и считавшихся почти личными легионерами царя. По большей части это были немцы, как правило, с Балтийского побережья, которые в середине XIX века составляли треть генералитета. Даже в 1914 году на высоких должностях часто встречались иностранные имена, хотя носители их уже обычно были русскими. Из 16 человек, командовавших армиями в военные месяцы 1914 года, семеро имели немецкие имена, один – голландское, а один, Радко-Дмитриев, до 1914 года служил болгарским посланником в Санкт-Петербурге. Семеро носили русские имена, но двое из них по происхождению были поляками. Таким образом, офицерский корпус был неоднородным, благодаря чему царь уменьшал шансы на военный переворот в испанском стиле и в то же время обеспечивал себя определенными популистскими аргументами. Режим мог представлять собой самодержавие, но в этой системе люди низкого социального происхождения могли найти себе место. Несмотря на то что в некоторых армейских частях – в частности, в кавалерии – доминировали представители высшего класса, в целом они никоим образом не являлись в армии доминирующим элементом. К 1902 году 23,2 % выпускников юнкерских училищ, выпускавших большую часть новых пехотных офицеров, были выходцами из крестьян, еще 20,2 % – из мещан, а две пятых – из дворян, причем безземельных.