Норман Стоун – Восточный фронт. 1914 – 1917 (страница 5)

Основные расходы на оборону, 1909–1914 годы

(млн рублей, округлено)

В то же время армия и флот получили ряд капитальных ассигнований («чрезвычайные расходы»), выделенных в три этапа: «Малая программа» 1908–1909 годов, «Реорганизация» 1910 года и «Большая программа» 1914 года. Первые две программы предусматривали выделение на оборону 700 миллионов рублей до 1914 года, из которых армия и флот получили примерно половину каждый. Третья программа предусматривала увеличение текущих расходов на 140 миллионов рублей в год для армии и капитальную субсидию в размере 432 миллионов рублей, выплачиваемую в течение трех лет. Флот уже получил аналогичную сумму в 1913 году: 800 миллионов рублей были выделены на военно-морские расходы, главным образом на Черноморский флот. К 1913–1914 годам русская армия получала больше денег, чем немецкая: по подсчетам немецких официальных историков, 1577 миллионов марок против 1496 миллионов, хотя на каждую потраченную марку немцы, несомненно, получали больше. Ориентиры на будущее были очевидны.

Сухомлинова повсеместно обвиняли в неэффективном управлении ресурсами. Довольно часто случалось, что и армия, и флот запрашивали у Думы крупные суммы, а потом объясняли членам Думы, проводившим расследование, что значительная часть ранее выделенных кредитов осталась неиспользованной. Конечно, было немало случаев неэффективного управления. Военно-морское командование металось между Балтийским и Черным морями, в результате чего у него оказалось два полуфлота, а армейское командование, как и следовало ожидать в соответствии с запутанными отношениями между Военным министерством, Артиллерийским департаментом, Генеральным штабом и остальными ведомствами, тоже не смогло должным образом спланировать свои расходы. Но эта путаница скрывала то, что в действительности являлось основной проблемой развития, – экономику. Орудия и корабли не могли быть построены без значительных первоначальных вложений, а деньги, выделяемые Думой на судостроение, часто превращались в бесконечные проекты землечерпалок, ледоколов, штурманских школ, маяков и геодезических работ. В 1906 году даже Кронштадтская военно-морская база освещалась керосиновыми лампами, а вода доставлялась конными повозками. В результате, опять же отражая отсталость России, простые вопросы снабжения обходились русской армии дороже, чем армиям других стран. Русский вещевой мешок стоил 65 копеек, британский – 35; русские сапоги – 8 рублей 40 копеек за пару, а американские, даже в обесценивающейся валюте 1915 года, – 6 рублей. Наконец, существовала еще одна серьезная проблема: поскольку российские заводы часто были новыми, с неиспытанными мощностями, размещение заказов для армии и флота иногда занимало много времени. В финансовых вопросах администрация Сухомлинова пала жертвой скорее экономики развития, чем коррупции или неэффективного управления.

Именно препятствия в проведении реформ, а не неэффективное управление финансами в большей степени сдерживали развитие армии. В 1909 году, после поражения России в Боснийском кризисе – и, несомненно, также в ответ на победу флотских командиров несколькими месяцами ранее, – Сухомлинов составил список желательных реформ. Они были направлены на укрепление пехоты, полевой армии в целом, и судьба этих реформ показала, насколько готовы были сопротивляться переменам так называемые «технократы» – все эти Палицыны и Головины, Щербачевы и Алексеевы. Сухомлинов предлагал, например, создание настоящих резервных дивизий для увеличения количества полевых дивизий в военное время. Как и во Франции или Германии, подразделения мирного времени имели приданную им специальную группу (secret cadre), которая в военное время отделялась и использовалась для формирования ядра следующего подразделения, численность которого в основном обеспечивалась за счет резервистов. Батарея мирного времени состояла из 8 офицеров и 201 рядового, а в военное время из нее выделялись 2 офицера и 46 рядовых для формирования еще одной батареи, основная часть личного состава которой состояла из резервистов, призванных на военную службу. В пехотных дивизиях происходило примерно то же самое. Каждая немецкая регулярная дивизия мирного времени содержала дополнительное ядро еще одной бригады военного времени, так что 26 немецких регулярных корпусов в военное время могли сформировать 26 резервных дивизий. Недостатком, конечно, было то, что основная часть личного состава этих резервных дивизий была более низкого качества, поскольку только 10 % численности составляли действующие солдаты, а остальные 90 % – резервисты, которые могли забыть значительную часть своей подготовки. Но если армии требовалось иметь возможность выставить в военное время большое количество дивизий, не тратя средств на их содержание в мирное время, эта система работала хорошо. Сухомлинов внедрил ее в России, создав 35 дивизий второй линии вместо 70 первой. Генералы на фронте ответили тем, что не использовали эти дивизии, а артиллеристы делали все возможное, чтобы «не тратить» на них ресурс своих орудий.

Помимо этого, Сухомлинов столкнулся с неприятностями, когда предложил снести большую часть российских крепостей. В конце XIX века была создана система крепостей, призванная компенсировать вероятность более быстрой немецкой мобилизации. На Висле стояли Новогеоргиевск и Ивангород; на речных рубежах Северной Польши – Осовец, Гродно и Ковно. Военный план строился вокруг этих крепостей, причем положение дел в одной обуславливало состояние другой. Однако развитие артиллерии и железных дорог сделало их ненужными. Как показал 1914 год, даже самые прочные укрепления можно было взять под контроль тяжелой артиллерией. Но для взятия русских крепостей даже не требовалась очень тяжелая артиллерия, поскольку к 1900 году они уже устарели. Новогеоргиевские форты были построены для того, чтобы артиллерия 1880-х годов не могла попадать в центральную часть крепости, то есть обычно находились на расстоянии восьми километров от нее. Теперь даже полевая пушка могла стрелять на такое расстояние. Форты обычно строились из кирпича, а не из бетона. Ковно почти превратился в музей, а его центральная «пляс д'арм», по словам Палицына, представляла собой «своего рода двор, через который люди гонят скот на рынок». Фундамент Ивангорода постоянно ослабевал из-за разливов Вислы, и даже окружающая растительность не была убрана, так что нападающий мог продвигаться незаметно. Шварц, командовавший им в 1914 году, сказал: «Стоя на бруствере, я даже гласиса не видел». Существовали, казалось бы, веские аргументы в пользу того, чтобы эти укрепления возводить, а не сносить. Но последовавшие события подтвердили, что прав был именно Сухомлинов, говоривший, что их следует снести. Все крепости Первой мировой войны, за исключением особых обстоятельств, разрушались в считаные дни. Французская оборона Вердена, что вполне разумно, велась из окопов, а не из бетонных ловушек, таких как Дуомон или Во. Но противники Сухомлинова были в ужасе и говорили, что крепости следует строить, а не сносить. На эти цели они представили огромные счета: в 1908 году – 800 миллионов рублей, то есть примерно столько же, сколько должен был получить Черноморский флот шесть лет спустя. Артиллеристы, потакая своему маниакальному пристрастию к крепостной артиллерии в ущерб тяжелой полевой артиллерии, требовали почти 5000 современных тяжелых орудий для крепостей, оставляя полевой армии менее 500. Предложение Сухомлинова о сносе крепостей встретило ожесточенное и в итоге успешное сопротивление. Местные военные инженеры просто игнорировали его инструкции – в случае с Ивангородом, найдя привлекательный предлог, что снос крепости будет стоить столько же, сколько и ее строительство. Протестовали начальники военных округов, особенно Алексеев в Киеве и Клюев в Варшаве. Мнение Думы было взбудоражено, а министры правительства – лоббированы. Наконец, вопрос о крепостях был поднят заместителем самого Сухомлинова Поливановым, несомненно, с целью дискредитировать Сухомлинова. К 1912 году от программы сноса крепостей пришлось отказаться.

Сохранение этих крепостей предопределило решающий и роковой поворот в развитии русской артиллерии. Ее ресурсы были поглощены, отчасти флотом, но особенно потребностями крепостей, необходимость инвестиций в которые была в значительной степени самогенерирующейся, поскольку, как только был сделан первый шаг, неизбежно последовали остальные. Впоследствии нехватка у России тяжелых полевых орудий воспринималась как признак экономической отсталости. На самом деле это лишь свидетельствовало о нехватке артиллеристов, готовых обслуживать нужды пехоты, и неспособности Генерального штаба диктовать условия высокомерным артиллерийским спецам. Артиллерийское управление, истекая слюной, гонялось за все более крупными калибрами для своих крепостей, жертвуя в ненасытной «мании величия» всем прочим. В планах дополнительных расходов на 1908 год предполагалось потратить более 700 миллионов рублей на крепостную артиллерию и всего 112 миллионов на остальную. В 1910 году планировалось дополнительно 620 крепостных орудий и 240 тяжелых полевых орудий. Согласно «Большой программе» 1913–1914 годов крепости должны были получить дополнительно 516 тяжелых гаубиц, в то время как тяжелая полевая артиллерия – всего 228 орудий. В 1914 году крепости имели 2813 современных орудий, а к 1920 году должны были иметь 4998 вместо 3000 старых, тогда как в полевой армии было всего 240 тяжелых гаубиц и пушек. Когда летом 1915 года этим крепостным орудиям пришло время доказать свою состоятельность, оказалось, что Сухомлинов, которого все осмеивали за невежество, был абсолютно прав. Варшава, Новогеоргиевск, Ковно, Гродно, Осовец, Брест-Литовск пали в считаные дни или были оставлены добровольно. В большинстве из них немцы захватили тысячи орудий и миллионы снарядов. С другой стороны, полевая армия, страдавшая от нехватки мобильной тяжелой артиллерии, могла только отступать. Озабоченность Артиллерийского управления приобретением тяжелых крепостных орудий отрицательно сказалась на обычной артиллерии из-за неправильного расходования ресурсов. Например, согласно «Большой программе» управление предлагало 209 миллионов рублей из 400 потратить на крепостную артиллерию. Поэтому на развитие полевой артиллерии с навесной траекторией полета снарядов – легких гаубиц, которые германская армия успешно применяла и которые оказались особенно полезны в окопной войне, – денег не осталось. Аналогичным образом не хватило средств на переоборудование русских батарей в более гибкие шестиорудийные, и до лета 1915 года большинство частей продолжало растрачивать свою огневую мощь в восьмиорудийных батареях. Запас снарядов тоже повсеместно страдал от этой «озабоченности» артиллеристов. Он был доведен до 1000 снарядов на орудие, тогда как французский резерв составлял 2000, а немецкий – 3000, и с началом войны не было сделано ничего существенного для увеличения выпуска снарядов. Шли разговоры, велась переписка. Но все это не имело ни малейшего значения. Сам Сухомлинов, конечно, знал, что снарядов потребуется гораздо больше. Он также подозревал, что полевая артиллерия с навесной траекторией полета снарядов и шестиорудийные батареи будут важнее крепостной артиллерии. Но он не мог диктовать свою волю влиятельным лицам из Артиллерийского управления, включая великого князя Сергея Михайловича, и на этом его реформы остановились.