Норман Стоун – Восточный фронт. 1914 – 1917 (страница 7)
Располагая «Большой программой», обсуждавшейся в течение 1913 года и вступившей в силу в июне 1914 года, русская армия, казалось бы, стала армией европейской сверхдержавы в соответствии с экономическим ростом, который с 1906 года переживала Россия. Ежегодный контингент рекрутов для трехлетней службы был увеличен до 585 000 человек, так что только армия мирного времени достигла бы почти двух миллионов человек – в три раза больше, чем германская. Численность пехотных дивизий увеличилась бы до 122,5 (с 114,5) против 96 в Германии, а число полевых орудий было бы 8358 против 6004 в Германии. Каждая дивизия имела бы 12 гаубиц вместо 6 (52 германские регулярные дивизии имели 18) и 4 тяжелых полевых орудия против 8 в германской регулярной дивизии. Наконец-то вводились батареи по 6 орудий, и артиллерия получала дополнительно 5000 офицеров и 30 000 солдат. Предлагалось также усовершенствование железных дорог для содействия мобилизации. Но для такого бремени не было надлежащих сил. Царский режим, казалось бы, выигрывал от экономического прогресса, но структура армии, если на то пошло, только страдала от него, поскольку он давал слишком много денег для неправильного выбора, который безошибочно делали многие армейские функционеры. Теперь у них в изобилии были пушки, железные дороги, обученные люди. Но военачальники пренебрегали резервными дивизиями, предпочитали размещать пушки в крепостях и составляли планы войны, которые не слишком активно использовали стратегически важные железные дороги. Кроме того, сохранявшаяся вера в эффективность кавалерии означала, что железные дороги, которые могли бы быстро отправить пехотинцев на фронт, вместо этого загружались лошадьми и фуражом для них. Принесение локомотивов в жертву лошадям оказалось этой армии подходящим способом вступить в войну в 1914 году.
Глава 2
Военный императив, июль 1914 года
Подготовка России к войне все сильнее беспокоила немцев, а известия о «Большой программе» сводили их с ума. Это стало последней каплей в атмосфере беспрецедентной международной напряженности. Берлин чувствовал себя окруженным могущественными и беспринципными врагами. Во Франции произошло «национальное пробуждение», которое привело к избранию президентом националиста Пуанкаре и принятию нового закона об армии, восстанавливающего трехлетнюю военную службу. Британцев не слишком пугала враждебность Германии, обладающей крупным боевым флотом, и можно было, без сомнения, предположить, что в европейской войне они присоединятся к битве против нее. Правда, некоторые германские государственные деятели надеялись на обратное. Но немецкие военные не питали иллюзий, и их планы предусматривали высадку британского экспедиционного корпуса во Франции. Италия тоже превратилась из верного союзника в откровенно ненадежного, а в 1913 году обстановка на Балканах вызвала аналогичные изменения в Румынии. В такой ситуации русская угроза выглядела для Германии более опасной, чем что-либо другое, и немецкие государственные деятели начали предвидеть день, когда русские войска, во имя панславизма, пойдут на разрушение габсбургской монархии и создание Российской империи, простирающейся до Штеттина и Триеста. Начальник германского Генерального штаба Мольтке в феврале 1914 года писал, что «готовность России к войне достигла огромного прогресса со времени Русско-японской войны и сейчас гораздо выше, чем когда-либо в прошлом».
В то время в Европе было широко распространено мнение, что германская армия является огромной военной машиной несокрушимой силы, самой мощной в Европе. Как показали кампании 1914–1918 годов, это, безусловно, была машина большой эффективности, но она была далеко не так сильна, как опасались иностранцы и как предполагал кайзер. Напротив, оценивая силы других генералов, немецкие генералы чувствовали себя очень слабыми. В 1914 году их армия имела меньше батальонов, чем французская (1191 против 1210), и меньше орудий, чем русская (6004 против 6700), на 1876 батальонов, по количеству которых она, конечно, тоже уступала. Кроме того, она уступала французской армии по многим видам техники, например по грузовикам и легковым автомобилям.
Немцы неоспоримо превосходили своих врагов только в одной области, в артиллерии с навесной траекторией полета снарядов. Но даже в этом их превосходство было сильно преувеличено. Они раньше врагов поняли, что в грядущей войне этот тип артиллерии с фугасным, а не шрапнельным боеприпасом будет иметь важное значение. Полевая пушка, которая все еще составляла подавляющее большинство орудий любой армии, стреляла быстро, далеко и метко, и ее можно было использовать для отражения массированных пехотных атак. Орудия с навесной траекторией были медленнее и имели меньшую дальность стрельбы. Но они могли поражать вражеские укрепления, такие как земляные брустверы, недоступные для полевых пушек. Грядущая война, безусловно, стала войной, в которой полевые укрепления играли решающую роль, и немцы опередили противников в разработке полевых мортир. Их регулярные дивизии имели 18 таких орудий и 54 полевые пушки, тогда как в русской армии в 1914 году их было всего 6 на дивизию (и 48 полевых пушек). Французы и русские планировали наверстать отставание, но немцы пошли дальше и оснастили полевыми мортирами свои резервные дивизии. Более того, немцы добились определенного превосходства в тяжелой полевой артиллерии. В 1914 году Schwere Artillerie des Feldheeres[3] насчитывала 575 тяжелых орудий: пушек и гаубиц, тогда как у французской армии их было 180, а у русской – 240. Заимствование у австрийцев 300-миллиметровых гаубиц дало немцам еще большее превосходство. Но ни одно из этих преимуществ не было таким уж значительным. «Артиллерия-монстр», с помощью которой немцы, как принято считать, «прорвали» себе путь через Бельгию, была легендой. Например, у них было всего три 420-мм тяжелые пушки Круппа, хотя по ходу войны их было произведено гораздо больше. Таким образом, немецкие полевые мортиры и тяжелая артиллерия определенно не были для Мольтке причиной забыть о своих страхах, особенно когда он узнал о намерении других армий сократить разрыв.
В любом случае превосходство Германии в обеих областях проистекало не из ее якобы непобедимой промышленной мощи, а из обстоятельств самих кампаний. Германии предстояло вести осады, а другим державам – нет. Немецкий план предполагал атаку на французские и бельгийские крепости, тогда как в планах французов и русских осада крепостей не играла практически никакой роли. Артиллерия обеих сторон просто отражала это различие. В пользу Германии сыграла еще одна случайность: у нее было значительно больше свободных военных финансов для развития артиллерии, чем у других держав. Это произошло по причинам, которые не только не радовали немецких генералов, но и пугали большинство из них до смерти. В любой армии само по себе снабжение, транспортировка и управление сотнями тысяч человек занимали первое место в длинном списке расходов. В русской армии 1913–1914 годов, хотя это, без сомнения, был крайний случай, интендантство – продовольствие, фураж, обмундирование – обходилось в 450 миллионов из бюджетных 580. Однако по причинам, которые будут объяснены ниже, в германской армии существовали строгие ограничения на количество рекрутов, которых она могла принимать в год. Обычно это было 250 000 человек против 450 000 (а в 1914 году – 585 000) в русской армии, в то время как бюджеты армий были примерно равны. Финансовые ресурсы, высвободившиеся в результате ограничения набора, могли быть переданы артиллерии и техническим службам, а также использованы для содержания более высокой, чем в других армиях, доли солдат и унтер-офицеров, служивших долгое время в отличие от призывников. В целом германская артиллерия была обязана своим превосходством не мощной промышленной машине, а скорее случайностям, порой неприятным для генералитета.
Фактор, который больше всего беспокоил немецких генералов в 1912–1914 годах, – это ограничения на набор в армию. Несмотря на то что Пруссия являлась пионером всеобщей воинской повинности, ее преемники позволили этой практике угаснуть, хотя сам принцип продолжал действовать. Армейским властям не разрешалось набирать в год больше солдат, чем позволял рейхстаг, а рейхстаг был не слишком сговорчив. Массовые партии – социалисты и клерикалы – относились к армии с неприкрытой враждебностью, поскольку считали ее вотчиной высшего класса и постоянной угрозой для массовых партий. Даже средний класс, хотя он частенько мог отдавать армии душу, не желал жертвовать ей деньги. В любом случае существовали и менее очевидные факторы, не допускавшие значительного увеличения контингента рекрутов. Первым из них был германский флот. Он требовал все большей доли оборонного бюджета и не оставлял места для увеличения расходов на снабжение армии. Во времена Тирпица[4] численность немецких рекрутов практически не увеличивалась, хотя население выросло на 10 миллионов, а эмиграция стала значительно меньше, чем прежде. Однако даже сами армейские командиры порой опасались массового призыва. Это означало бы расширение офицерского корпуса для управления большим количеством вновь прибывших, что вело к включению в него элементов, которые традиционно настроенные пруссаки считали классово нецелесообразными. Офицеры запаса, взявшиеся из ниоткуда, возможно, даже евреи, не смогли бы бороться с «социальной опасностью» так же эффективно, как однородное юнкерское офицерство. Прусское военное министерство до 1914 года само оказывало решительное сопротивление любому введению по-настоящему всеобщей воинской повинности. Таким образом, военное бремя, лежавшее на немецком народе, было меньше того, что лежало на французах, чьи военные лидеры почти не страдали от подобных ограничений и которые, по сути, были озабочены извлечением военного потенциала французского народа до последней капли, чтобы противостоять быстро растущему немецкому населению. В Германии воинская повинность заканчивалась в 45 лет, во Франции – в 48. В Германии были призваны и обучены менее 50 % военнообязанных молодых мужчин, во Франции – 85 %, то есть все, кроме инвалидов. В 1914 году в Германии было 5 миллионов немцев, подготовленных к войне и достигших призывного возраста, и 5 миллионов необученных. Во Франции было 5 миллионов обученных и 1 миллион необученных, а французская армия на западе, вместе с небольшими бельгийскими и британскими контингентами, фактически насчитывала больше солдат, чем немецкая армия, хотя разница в численности, особенно в молодом поколении, была значительной: на одного молодого француза приходилось почти два молодых немца. Французская армия 1914 года составляла одну десятую населения Франции, а немецкая – одну двадцатую населения Германии. Конечно, в 1913 году, благодаря решениям рейхстага, произошли перемены, но, поскольку за ними последовала русская «Большая программа», их последствия оказались незначительными. Неудивительно, что немецкие военные настаивали на войне, пока не стало слишком поздно, так как с учетом военного закона 1913 года и обременительного налога на имущество, который пришлось из-за него платить, они считали, что достигли предела своих ресурсов и что лучше воевать с Россией, чем с рейхстагом.