Нора Ольвич – Лабиринты моей Души. Книга первая (страница 4)
— Кто вы? Что вы делаете? Что вам нужно? — руки привязаны высоко над головой. Она практически висит, носками обуви касаясь, пола. Понимает, что говорит только для того, чтобы не молчать; для того, чтобы, осознавать себя ещё живой.
Тень скользнула к ней за спину. Девушка даже не заметила, как рука незнакомца, обхватив её за талию, прижала к себе. Она почувствовала вдруг спиной его тело, мускулистое и сильное как у крупного, беспощадного животного.
Второй рукой, освободив ей шею от длинных волос, он дёрнул ворот рубашки, разорвав её. Нежную грудь сжали прохладные пальцы незнакомца. Словно когти, они, впивались в кожу, принося боль и не оставляя надежды на спасение.
— До чего же ты безрассудна, — шептал это порождение ада. И губами гладя её волосы, вдыхая их аромат, становился всё ближе и ближе. Она слышала его медленное дыхание, понимала, что лицо мужчины становилось всё ближе.
– Ты доигралась, девочка. Я ждал тебя.
Клыки зверя приблизились к шее. Он медлил. Растягивая удовольствие, наслаждаясь её страхом. Этот аромат окутывал и возбуждал. И миг настал! Впиваясь в кожу, разрывая её, он не только утолял голод, вечный как сам мир. Он получал силу, которая омолаживала его тело и давала охладевающему сердцу возможность ещё немного биться, продолжая, эту полную муки и тоски по ушедшей избранной, жизнь.
Старик, с лицом бронзового цвета, морщинистый, но вовсе не сломленный веками; высокие скулы и надменный взгляд. Только глаза и жили на этом старом пергаменте кожи. Глаза, яркие и проницательные, скрывали в себе тайные знания и умение читать души.
— Моя душа, ты не получишь её.
Его отражение в зеркалах и оскал на лице.
— Твоя душа…, кому она нужна?
— Ты проклят будешь на века…, страдая, не обретёшь покой. Моя душа навеки будет не твоя, ни в этом мире, ни в другом.
Чужие морщинистые, но очень сильные руки причиняли боль, заставляя молчать, сминая и разрывая остатки одежды. И всё же… не сдаваясь, биться из последних сил, хрипеть, проклиная; извиваясь в руках первородного, понимая, что силы слишком не равны.
— Перестань сопротивляться, — тихий шёпот, и кровь стынет в жилах — ты ведь всё уже поняла, для себя.
Как же больно он сжал её, казалось, все косточки рассыпаются на мелкие осколки, а затем, повернув к себе лицом, заглянул в глаза, потерявшие надежду.
В его же, налитых кровью, читался приговор. Верёвки, держащие её руки, срезаны. Она обессиленная виснет на нём, он же с силой толкает, практически бросает её на плоский жертвенный камень; огромной, безмолвной черепахой замерший посередине комнаты.
Больно.
Что с её душой и телом?
Её высшая сила, где она? Что это за место? Приподнявшись, пытаясь отползти от надвигающегося мужчины, раздирает голые участки тела в кровь.
Тщетно.
Долгая охота, затем её крики возбудили все самые низменные чувства. Он вожделел её.
Полулёжа пыталась отодвинуться, карябая себе руки и оголённые ноги о поверхности пористого чёрного камня, который за все века уже немало впитал в себя страха и отчаяния.
Кровь. Этот будоражащий аромат сводил его с ума.
Её ноги раздвинутые и согнутые в коленях, отодвигали от него напряжённое тело, длинная юбка ничего уже не скрывала. Как она гармонично прекрасна. Нежная кожа, с горделиво приподнятыми бровями, что похожи на крылья летящих ласточек. Ресницы, упавшие стрелами на щёки, губы, нежные и вероятно очень притягательные, когда в момент страсти дарят неописуемое наслаждение.
Смерть ей будет к лицу.
Смерть так прекрасна в своём безмолвии.
Он не думал, что всё так затянется. Просто хотел испить до дна ещё одну чью-то избранную в ритуальном месте и тем самым принести в жертву, но нет. Борьба, к чему? Безумная.
Это его месть. Глаза затянула кровавая мгла. За всю боль, что он носит с собой уже много веков. Как же она похожа на ту, единственную, что растоптала его чувства; исчезая навсегда из жизни и обрекая его на мучения.
Жертва билась в руках, раненой птицей. Длинные волосы разметались в разные стороны. Её слёзы отчаяния не трогали гранит, что образовался вместо затухающего сердца того, кто был когда-то мужчиной. Израненные руки из последних сил пытались оттолкнуть и ударить.
А он, грубо насилуя практически уже безвольное тело, глубже впивался клыками, в нежную часть шеи, где артерия билась и толчками выбрасывала, то, ради чего он появился сегодня на глаза у остатков великого когда-то братства.
Он дарил ей последний свой поцелуй.
Поцелуй смерти.
И в который раз получал наивысшее наслаждение за счёт оборванной чьей-то жизни. Жаль, нельзя было растянуть это удовольствие на многие дни и недели, питаясь её страхом, чувствуя боль и унижение.
Её наверняка будут искать, и это развлечёт его. Возможно.
И вот залитый кровью взор ловит последнюю искру жизни в затухающих, всё ещё прекрасных очах и сердце пронзает вихрь.
Огонь плавит его, оно сбрасывает осколки гранита и готово вновь биться ради избранной.
Той, которая только, что прокляла его навеки, той чью кровь он пил без остатка, лишая жизни предначертанную ему судьбой.
— Проклят, навеки!
Нечеловеческий вой, он несётся по мрачному лесу, что сторожит склеп одинокого отшельника.
***
Желание укрыться, сбежать и затаиться было безумным и всепоглощающим. Ночные кошмары — предвестники встречи с Георгом не давали покоя. Отправила сообщение мужу, чтобы не волновался, что я выехала на машине, оттого что ремонт затянулся, намного позже. И по прибытии сообщу ему об этом; а после не задумываясь поехала на такси, на вокзал, отключив телефон.
— Не спешите с ремонтом, хорошо? Вчера вы действительно вразумили меня, я решила отправиться к родне позже. Я приеду и заберу машину через неделю, разумеется, я оплачу ремонт и стоянку. А сейчас, с утра пораньше просто домой. Муж волнуется и просит отложить поездку.
А далее, после хлопотного дня, вечерний скоростной поезд, вместив в себя массу пассажиров, одинаковых на первый взгляд и таких, впрочем, разных, отправился в сторону Хабаровска. Первым классом ехало немного людей и я, устроившись с должным комфортом, увидев сообщение от мужа, отправленное днём, о том, что должна просто немедленно вернуться домой, отключила вновь телефон.
Вещей со мной в этот раз было немного, путешествие налегке облегчало задачу. Автоматическая же камера хранения железнодорожного вокзала вместила в себя практически всё, что я так бездумно совала ещё вчера в сумку.
Я не понимала своих действий, не осознавала, что творю. Заветный объектив и его содержимое, поломки в машине и звонок сводной сестры мужа перед отъездом, её аромат, исходивший от тела супруга: всё сплелось воедино. План действий сложился у меня в голове таким удивительным образом, будто я всю жизнь скрывалась от преследований. Кулон на груди, скрытый ото всех, что висел на прочном длинном шнурке, вселял уверенность.
Это будто была вовсе не я.
Итак, оставив телефон в электричке на мягком диванчике сиденья, попросту
***
— На кого она зарегистрирована?
— Ни на кого, это на всякий случай, малыш.
— На какой?
— Ты сама поймёшь, а пока пусть пока второй запасной будет в твоём телефоне. Закинь на неё самые важные контакты.
Тогда Георг был другим, или нет? Давая мне эту сим-карту, он пытался предотвратить возможно последствия каких-то своих поступков.
— Один звонок с неё, хорошо? Возможно, самый главный в твоей жизни. Этот номер у меня есть в контакте, и сразу выкидывай карту, а после уходи. Ты поняла меня?
Не осознавая серьёзности происходящего, глупо кивала, счастливая от его заботы, от тихого и такого проникновенного:
***
Маленький курортный городок мелькал горящими огнями из окон такси. Мне нужно было прийти в себя, выделив несколько часов без движения. Хотелось выключить мозг, заставить его замолчать. Всё вокруг казалось слишком: суетливым, непрерывно двигавшимся, как стая беспокойных птиц. Таксист и радио в машине, администратор в гостинице и телевизор за её спиной.
Сняв небольшой номер, заплатив за него по программе выходного дня за трое суток, приклонила голову к подушке. Огни продолжали подмигивать мне бликами, я гнала от себя кошмары, умоляя их задержаться где-то во времени.
Я представляла, как выключаю перегруженный компьютер, который гонит во мне информационный шум. Я хотела унять беспорядок в уставшем сознании и найти тишину, которая бежит от меня, как беспорядочная волна на поверхности океана.