Нора Ольвич – Лабиринты моей Души. Книга первая (страница 22)

Тот только начавшийся вечер, что был обозначен множеством зажжённых свеч в гостиной, установленной ёлкой и разговорами, о том, что через два дня наступит новый- 1812 год; он был очень памятным для меня, как, впрочем, и весь этот день.

Оттого, быть может, что, вернувшись с торговых рядов, мы в изумлении с княжной наконец-то ощутили, что такое русские люди их удивительный дух и характер.

Нужно родиться вероятно русским, чтобы понять это. Этот размах и ещё что-то не понятное. Вольное и разухабистое, как у Есенина. Но это позже… А пока.

Пока в Питере правители сменяли друг друга душегубством и переворотами до пожарная Москва и кольцо городов вокруг неё переживали свой золотой век.

Отметьте, пожалуйста, в своём сознании, я говорю о той Москве, которая была до пожара. До того, как губернатор Москвы отдал приказ, и она начала полыхать, приводя Наполеона в неистовство.

Нынешняя Москва — это вовсе не то, город, лишённый самобытности. Клон, каких много по всему миру. Лишние понты и бетон. Что мы оставим своим потомкам? Как там в одной песенке:

«-уси, пуси…миленький мой» …

Вот то и оставим.

Слава же той Москвы гремела по всем европейским столицам. Она лоснилась и трещала, как спелый фрукт: дорогими картинами и предметами искусства, россыпью жемчугов, что добывались в наших северных реках и шли на экспорт вровень с индийскими; коллекциями всего на свете. Москва боярская и купеческая, щедрая, блинная, благотворительная, архитектурная и самобытная от заливистого пения множества церковных колоколов одновременно.

Отчего Наполеон выдвинул свои войска именно в этом направлении? Как я понимаю его.

Именно в старинных городах при Московия вдруг стали собираться лучшие умы и купеческие кошельки России.

Боярство и купечество объясняли таковой порядок довольно просто: «богатые и знатные не нуждаются в выслуживании при дворе».

Именно сегодня, в базарный день мы ощутили, что каждый богатый купец и боярин жил на свой лад. Поразили выезды «букетом»: на задворки экипажа становились люди в одинаковых ливреях, напудренные и с гербами на одеждах, из окна выглядывал улыбающийся арапчонок в чалме, а перед каретой бежали два скорохода и тоже в ливреях. А что за гнедые были в упряжке. Мадонна!

А совсем немногие были строги и со вкусом обряжены на «аглицкий манер», но уж как высокомерны и заносчивы. Основное же соперничество состояло в количестве крепостных душ и деревень за каждым богатеем.

«-…как же в таком не сойти с ума, не спиться, а после не разориться»?

Я рассматривала аккуратно из-под скромно припущенных век и в изумлении приподнятых бровок весь этот эпатаж на базаре; лавки с самоварами и блинами, красной икрой и стопками горячительных напитков, меха куниц, лис и соболей, рулоны шелков и парчи, живого медведя с бубном на поводке и весёлого цыгана при нём.

В руки просился хотя бы грифель с листом ватмана. В мечтах же вставал мой фотоаппарат с самыми лучшими объективами.

Нас провожали взглядами, улыбались зазывалы и купцы. И им было абсолютно без разницы на царскую опалу, балом правил серебряный рубль, а ещё лучше золотой.

***

Он был неприятен, его улыбка вызывала отторжение…

Бабушка на наших глазах менялась и действительно становилась этакой беспомощной пожилой дамой, теряющей время от времени суть разговора.

Княжна Дарья Алексеевна, уставшая от забот, утомлённая всё растущим списком посетителей своего зубного кабинета, не обращала должного внимания на очевидное.

А я…

Я вновь ощутила на себе тот взгляд, что не давал покоя в Подмосковье.

Его речи напоминали мне отрицательно слащавого героя — персонажа фильма «Служебный роман».

Он интересен как мужчина, честолюбив и умён, но начисто лишён главного — порядочности. Обаятелен от природы, «свой, в доску расшибусь», если это выгодно только ему. Способен отшвырнуть в сторону за ненадобностью женщину, друга и кого угодно, даже дитя, если их наличие мешает двигаться по карьерной лестнице.

Роль Самохвалова удалась бы советнику Ахшарумову Сергею Дмитриевичу на все сто. Ему бы и играть не пришлось, просто живи, как говорится.

Улыбка скользила по тонким губам, а взгляд ласкал Дашеньку. Затем соколом ринулся в изумлении по стенам гостиной.

— Удивительная коллекция картин, ваше сиятельство, как вам удалось спасти от судей и приставов такую дороговизну.

Княгиня молчала, не желая говорить о том, что мы живём на деньги, заработанные своим трудом.

— Это моя коллекция, милорд.

Чашечка с английским чаем в моих пальчиках затянутых кружевом перчаток казалась верхом элегантности. Тоненькие блинчики с красной икрой заслуживали особого внимания.

— Я вынуждена оставить вас, господа. У меня назначен срочный вечерний приём. Её светлость графиня пожаловали с воспалением. Это серьёзно.

Он рассчитывал на большее, недоумённо разглядывая княжну, которая не в силах более терять время на праздное, отправилась по своим делам.

С учтивой улыбкой, взглянув на долю мгновения с очевидным равнодушием в масленые глаза Сергею Дмитриевичу, она оставила вместо себя облако нежного парфюма из будущего.

Тишина и засыпающая бабушка в огромном кресле, камеристки и вздохнувший Хан рядом.

Треск свечей в огромной люстре, давление с боков новенькой туфельки, купленной сегодня в лавке у месье: - «как его там, не помню…».

Охрана, застывшая у входных дверей, камердинер в фойе.

Я поймала возмущённый и осуждающий взгляд серых глаз.

«-… и вовсе не синие у него глаза, серое болото, не иначе. Зачем осуждает, взял бы да сам спровадил прилипалу».

— Мне сложно вас развлечь, господин советник. Мой русский ещё только на этапе его изучения, я плоха в музыке и пении. Но мы можем, уж коль княжна оставила нас испить немного кофе. Она знаете ли не любит этот благородный напиток. Как вам такое предложение?

«- … по-хорошему он должен откланяться, английский аристократ, мужчина именно так и поступил бы, оставшись практически наедине с незнакомой дамой в деликатном положении».

Я подала знак Жданке отправиться на кухню с заказом. Её наперсница — Василина, опять же по моей просьбе принесла мне лист ватмана размером с тетрадный лист и небольшой грифель.

— Если только так?

Моя рука порхала над ватманом. Внимательный взор следил за советником.

— Что скажете?

Я передала своей камеристке небольшой набросок — портрет сидящего напротив мужчины. Не сразу, нет. Мне хотелось сделать его лучше. Хотя бы на листе картона.

Он затих, он нравился себе.

— Почему рыцарем миледи? Вы изобразили меня рыцарем.

— А вы не такой? Я ошиблась?

Напёрсток фарфора в моих руках с кофе издавал умопомрачительный аромат. Я не вкушала его, напитывая сознание только ароматом.

— Попробуйте, это божественно. Мне же непозволительно присоединиться к вам.

Я положила ручку на живот.

Он вздрогнул. И уже по-другому обвёл взглядом всё вокруг. Долго смотрел на самый большой галеон испанской эскадры в закатном океане на холсте. Как-то по-особенному прикоснулся губами к дымящемуся напитку. Его глаза сканировали меня, а затем кулон на груди в глухом, скромном платье.

Бабушка, вдруг открыв глаза, прошептав, что она устала на балу, и ей необходимо уединение, она совсем не оставила советнику шансов приносить и далее свои извинения этим вечером.

Он вынужден был откланяться.

***

Мои покои закрывались на ночь на крючок. Всегда.

Взяв в руки кусок изогнутого на конце метала, я смотрела на эту не внушающую спокойствия конструкцию, вспоминая другой дом, другую ситуацию.

— Хан, полежи здесь, послушай, хорошо? Если что дай знать.

Просунув руку за икону и вытащив заранее расшатанные гвоздики, отогнув неплотную холстину, я вытащила пакет.

Спрятав всё в постели в ворохе подушек и одеял, я ещё раз убедилась в том, что дом действительно затих.

Итак, перво-наперво письмо, оно было от князя Николая и взволновало меня тем, что он признал в нём своего сына или дочь, рождённых…, удивлю вас о мой достойный читатель, в браке с купеческой дочерью Анастасией Владимировной Александровой.

Тот брак был заключён втайне от всего света, перед тем как Николай отправился в ссылку.

Я задумчиво читала строки, написанные рукой человека, который знал, что отправляется на войну, из которой, наверное, не будет возможности вернуться.