Нора Ольвич – Лабиринты моей Души. Книга первая (страница 18)
— Бабуля, посмотрите, у него порода на морде, будто кисточкой художника написана. Он послушный. Он охранять нас будет. Лежать, тихо себя вести, понял? В туалет захочешь, меня разбудишь.
Заспанная Даша, выглянувшая из нашей комнаты, застывшая в шоке, совсем не понимала, что происходит.
— Ольга, а этот зачем здесь?
— Сей хан, они сами заявились, она их не звала, — бабушка хмурила брови, — или звала всё-таки?
— Бабушка Алекс, вот вы и имя ему придумали, пусть будет Хан. Но разве же не благородных кровей он, если и имя сразу нашлось?
Пёс залёг возле самой двери. Слушая нас, он всё же не спускал с меня взора.
— Пусть охраняет, если ему так угодно, мне отчего-то так спокойнее, глаза у него умные, насчёт благородства сомневаюсь, если честно, — Даша, вздыхая, пошла в спальню.
— Оленька ложимся. Гасите свечи в гостиной и скажи своему Хану, чтобы не лез в постель.
— А то помните в детстве…, — подхватил тему голос бабушки, а после долго рассказывал о котёнке и ещё о ком-то…, кого Оленька со двора несла в свои комнаты. Голос этот был в радость, потому как бабушка в последнее время всё больше тревожно молчала, но спустя какое-то непродолжительное время он, выдавая свою уставшую хозяйку, становился всё тише и тише, а после и вовсе затих…
***
— Что там у служивого с ногой? Смотрела?
— Вскрывать пришлось, чистить. Сильное воспаление тканей, гной, ещё немного и ампутация не спасла бы его. В телеге лёжа поедет до Мурома, антибиотик, толчённый в порошок, пришлось дать с питьём, да рану стрептоцидом сдобрить, когда зашивала её. Место уже ему подготовили в телеге с сеном для бурёнки. Укроем старыми шинелями и одеялами, довезём до следующей гостиницы, а после сделаю перевязку. Дренаж вывела, протянет. Молчит да разглядывает меня исподтишка, глаза, синие они у него, что небо наше летнее.
— А мне показались самыми обыкновенными — серыми. Прости меня, Дашенька.
— За что? Чего опять я не знаю? Ты ведь зря прощение просить не будешь.
В её голосе слышалась лёгкая усмешка.
— Что из-за меня институт не закончила и медсестрой работала в клинике.
— Нашла что вспоминать, спите, миледи. Завтра снова в дорогу. Лучше бы я в родильное отделение перевелась в своё время о то стоматология…
— Тихо, а то бабушка услышит. А как он боли-то выдержал, шотландец тот?
— Никак. Сознание потерял. Держали его друзья вначале, а после уже без надобности было.
— Лекарств, ты сколько с собой прихватила?
— Немного, не рассчитывала на такие вот обстоятельства.
А далее мы слушали ровное дыхание спящей женщины в дальней комнате и её тихий храп, осторожные шаги Хана, который переместился от входной двери ближе к нашей комнате. Слушали жизнь гостиного двора в начале девятнадцатого века; улица жила своей жизнью — историей старинного города.
Серебряные лучи полной луны окутывали фасады зданий, проникая сквозь портьеры в комнаты. Шум от движения старинных экипажей и от цоканья копыт по булыжной мостовой не давал сомкнуть веки с непривычки.
Казалось, затихни эти звуки и будет дан призыв к пробуждению скрытых страстей и тайных дел в городе. И таинственные фигуры в плащах выползут из тёмных уголков подворотней, смешиваясь с тенями, что ложатся от лунного света повсюду, они будут красться и замышлять недоброе… Ух, страшно!
— Всё по-другому, нежели в деревне. Да?
Прижавшись к Дашеньке, уловила тихое движение внутри себя.
— Будто сердце бьётся в животе.
— Дитя?
Её ладонь легла на моё тело.
— Неспокойно. Быстрее бы в дорогу и оказаться в доме, принадлежащем нашей семье.
— Спи, всё обязательно будет хорошо. С собакой спокойнее? Да?
— Угу.
***
И снова несколько дней в пути. Нам пришлось порой знатно тесниться в стареньком экипаже, потому как пёс по только ему понятным соображениям периодически, после временных остановок в дороге, ложился у меня в ногах и однозначно раздражая бабушку Алекс своим поведением, молча лежал, прислушиваясь к происходящему.
Возможно, он просто уставал от долгих переходов и таким образом важно отдыхал. Кто знает, что у него было на уме. Я не хотела его отгонять. Наблюдала за его поведением, спокойно отдавая себе отчёт в том, что так действительно спокойнее перевозить ларец, набитый серебром в одном из дорожных сундуков, что стоял под лавкой, на которой я сидела.
Эти мысли я читала в полной иронии взгляде княгини, что восседала напротив с прямой спиной.
Но на последнем постоялом дворе, где мы ночевали, Хан полностью заслужил возможность жить в нашей семье и значится нашим почётным сопровождающим, так как самым обыкновенным образом, беззвучно запустив вора в наш номер, просто на просто не выпустил его, повалив незнакомца на пол и аккуратно сжав его горло своей пастью.
Главное всё произошло бесшумно. Как говорится, без пыли и грязи.
Но по порядку…
В тот вечер Даша пыталась хоть как-то смыть пыль от дороги в допотопной стариной ванной, уютно спрятавшейся за высокой ширмой. Бабушка заняла соседний номер. Я же, приняв лёгкий душ, который Даша устроила для меня с помощью небольшого кувшина и тёплой воды, задремав с дороги, ожидая ужин, совершенно уже не считала нужным его принимать, потому как сон, вступив в свои права, уносил меня в царство Морфея.
Напоследок, в голове билась только одна осознанная мысль.
Большая, добротная и на удивление чистая комната номера, вместила в себя огромную дубовую кровать с резным изголовьем и тяжёлым старинным пологом, зону для принятия обедов, большой ковёр на полу, гардеробный шкаф с чистым бельём, ширму и ванну за ней. Чувствуя окончание нашего недельного путешествия, я очень благосклонно приняла это место для ночёвки; спокойствие и, нега заполнили сознание, сытый Хан занял удобную позицию под столом. Так ему лучше было меня видно. Мы долго с ним играли в гляделки. Пока я не уснула, окончательно.
Крики о помощи, они всполошили весь постоялый двор. Кузина Дарья сжимала руками на груди воротник атласного шлафрока, а по-нашему просто халата, длиною до пят; её длинные влажные волосы кудрями романтично обрамляли испуганное личико и спускались практически до пояса.
Она звала хоть кого-нибудь, а я, вскочив с кровати, задыхаясь, уходила от бессилия в панику, и первая мысль про рыцаря, она казалась мне очень глупой и дурной.
Это я, после, придя в себя, закутавшись в одеяло, наблюдала из-за полога, как из наших номеров полиция выводит незнакомого смуглого мужчину.
А в тот самый момент, в одной тоненькой ночной сорочке, в шоке смотрела на огромную пасть своего пса. Мои дрожащие руки в защитном рефлексе легли на живот и прикрыли грудь.
Семён — служивый, он появился внезапно и, спрятав Дашу к себе за спину, что-то крикнул в дверной проём. Шум! Грохот на лестнице. Топот и множественные голоса.
Мне подали одеяло, а после, просто завернув в него и рывком оторвав от пола, отнесли на кровать. Кто?
Не помню! Голоса. Стало страшно. Дрожь, неконтролируемая, слёзы и голос… далёкий.
Стук дверей на первом этаже строения.
Захотелось спрятаться в более привычной обстановке. Затаиться, найдя безопасное место. Закрыться! Нужно обязательно сделать это. Паника накатила огромным валом солёной воды. Я не могла дышать.
— Оля. Нет. Не думай об этом. Это не то, что ты думаешь.
Голос Даши, запахи и шум в сознании — магистрали большого города перед глазами.
— Оля я здесь, посмотри мне в глаза. Успокойся.
- My Lady, give the command. (
Я перевела взгляд на неизвестного мужчину, говорившего со мной на странном, ломаном английском языке, на бабушку, которая прижимала меня к себе.
— Оленька, она сомлела от страха. Княжна, Дарья Алексеевна, сделайте же хоть что-нибудь, она так дитя потеряет.
- Give the command, to whom? (
Сухие губы будто трескались от любого сказанного слова.