Нора Ольвич – Лабиринты моей Души. Книга первая (страница 14)
Курлыканье уток, совсем уже собравшихся на юг, пробудили уснувшую было тоску по тем чувствам, что неосознанно нахлынули, когда он увидал летом женскую фигурку в полях. Княжна. Дарья Алексеевна Соколинская.
Удивил её взгляд. Она будто и не знала его. Нет. Не то чтобы не узнавала преднамеренно, просто не знала или её память, перечеркнув всё, что было до её уединения в монастыре решила не выносить это на поверхность сознания. Но как же так? А ведь они были представлены друг другу когда-то. До того, конечно, как свет потрясла история этой семьи.
Молоденькая дебютантка в белом на балу у графини де- Бальмен, Марии Антоновны и её супруга.
Пухленькая и совсем невысокая, оттого будто совсем ещё ребёнок. И только взор…, привыкший ко всеобщему восхищению и манеры. Папенька — князь и бабушка рядом. Неродная, но так ли это важно было, если только в одном взгляде этих особ было огромное множество пренебрежения ко всему окружающему. Они будто как фасадом огромной стены были отгорожены от всего мира статусом своего благородного происхождения.
Он тогда не посмел и приблизиться. Только на прогулке по южному берегу Невы, в летнем царском саду, склонив голову, после ловил взгляд необычно пытливых серых глаз девушки.
А ныне, ирония заполнила сознание. Какие перемены.
Ныне он привык к завлекающим взглядам. Томным и обещающим, зовущим и манящим. А ещё требовательным. Такими на него смотрят матушки дебютанток, показывающие всему свету свои юные очарования. Их много, и они уже вовсе не запоминаются эти взгляды и улыбки.
В душе же поселилась навеки усталость от мысли, что надо…
А вернее, негоже…
Так, долго ходить вдовцом.
Он отвык от безразличия к себе со стороны дам. А уж от спокойного пренебрежения тем более.
Обоз.
Он словно вместе с косяком птиц, отправлялся в иные, очень дальние страны. Удивили накрепко, заколоченные тяжёлыми досками все ставни усадьбы. Крестьянские дома также были основательно заперты. А совсем ветхие разобраны. Люди собирались в путь. Приходило понимание, что семья уезжала, видимо, навсегда.
На широкое крыльцо усадьбы, что поддерживало несколько колонн с балконом посередине, помогли выйти статной даме в зрелом возрасте. Княгиня Александра Васильевна Соколинская. Потеряв всё, униженная и высмеянная высшим светом, отлучённая от двора, она вдруг, спустя годы, обрела то, что ни купишь за все деньги мира — чистую и искреннюю любовь своих внучек.
Дарья Алексеевна, отказавшись от пострига, вернулась, отчего-то из монастыря, к не совсем родной, и не очень любимой когда-то бабушке. Оттого ли что не могла бросить её одну на нищенское выживание в глухой деревне, а возможно, оттого что просто монастырь затребовал слишком большую мзду за свои услуги. Но люди, они всегда в таких поступках видят, что-то светлое.
«-Так было угодно Господу», — шептали на воскресных службах в местной церквушке обыватели им вслед, а после верили сами себе и восхищались самоотверженности молодой княжны.
А совсем ещё молоденькая Ольга Андреевна, в супружестве леди Майерс, придерживая одной ручкой, еле наметившийся признак своего деликатного положения, другой вела бабушку к видавшему и другие, лучшие времена, старому, не по моде устроенному экипажу.
Ему казалось, что он видит сюжет из жизни благородного английского семейства, очень бедного, но от этого не менее уважаемого. Потому как одежды на дамах были безукоризненного покроя, элегантные и без излишеств. Чересчур скромные, и так можно было сказать. Но как это было неважно по сравнению с манерами, изящными и полными какого-то особого, дорогого, достоинства.
Крепостные же были собраны в дорогу ничуть не хуже своих господ. Словно наёмные слуги, получающие жалование от своей службы.
Поговаривали, что Ольга Андреевна подготовила каждому, кем семья владела, вольные и княгиня Александра все их подписала. А затем холопы стали просто слугами, с которыми был заключён договор найма и которым вменили их обязанности под расписку; им действительно начислялась и выплачивалась заработная плата.
К этой тайне тянуло с неимоверной силой. Её хотелось познать, прикоснуться, услышать и понять, а возможно и узнать на вкус.
Ему казался этот поцелуй ночами и серые с зеленью глаза пытались о чём-то сказать. Они преследовали его.
— Дашенька, — шептали губы в темноте, а тело горело от вожделения.
А утром, он, конечно же, отдавал холодный отчёт себе в том, что никогда не посмеет связать свою жизнь с опальным княжеским семейством. Его карьера и судьба малолетнего сына, что Мари даровала ему, отдав свою жизнь, для него совсем не безразличны.
Но ведь нуждаясь женщины, во всяком случае, многие из них, готовы на связь- ни к чему не обязывающую и в то же время весьма выгодную для них.
И он вновь спешил в лес, прогуливая свою гончую. Его влекло в таинственный подлесок на холме.
Решение послать соглядатая вслед обозу возникло будто из ниоткуда.
***
Отправляясь в дорогу, мы в который раз убедились, что всё рассчитали верно. Неспешна была погрузка. Всё обязательно записывалось и учитывалось.
Встревоженные люди, не понимающие почему, мы именно таким образом оставляем имение, с застывшими вопросами в глазах пытались найти на них ответы в наших поступках, фразах и выражении лица.
Жданка в тёплом платье и жакете маленькой гувернантки не отходила от меня и бабушки ни на шаг. Ловя фразы на английском и французских языках, слушая наши разговоры о том, что во Владимире придётся задержаться примерно на сутки, она вероятно обо всём рассказывала матушке.
Крестьянские семьи, сплотившись, благодарные за то, что мы не бросаем их на произвол судьбы, и не продали от безденежья в конце лета, работали как для себя. Что в принципе соответствовало истине.
Всё чаще мы говорили о Муроме.
— Купечество там сильно, — шептала бабушка.
— Особенно после пожара, что уничтожил значительную часть города. Хорошо, что ветер дул не в нашу сторону. Натерпелись тогда страха.
Сергей Фомич, накладывая крестное знамение шептал молитву и твёрдо говорил, что всё сложится для нас самым лучшим образом. Что волнения ни к чему сейчас, уж коль принято решение к отъезду. А то зимовали бы как в прошлые годы в деревеньке и не было возни всей этой; но обратному ходу нет, а значит, в путь.
Кузнец Всеслав — отец Жданки, со старшим сыном заколотив двери нашей усадьбы и главные ворота толстыми досками и длиннющими, массивными гвоздями наконец-то дали знать, что можно трогаться в путь.
Итак, заехав в местную церковь и отстояв службу, чувствуя спиной взгляды и шёпот прихожан, прося создателя нашего о солнечной погоде и помощи в пути, в последний раз глянув на многострадальный лик матери Христа, уж как-то очень долго и монотонно минуя бездорожье местных подъездных путей, мы вышли-таки на Владимирский тракт.
***
Укатанная телегами, экипажами и обозами дорога среди бескрайних российских полей с виднеющимися вдали церквушками и деревянными серыми крестами, она останется у меня в памяти надолго.
Кое-где неубранные стога сена дополняли на первый взгляд скучный осенний пейзаж. Они делили просторы поля на
Никогда не умолкающий шум колёс и шагов, крики перелётных птиц в хрустале осеннего воздуха, неуёмные голоса детей и взрослых, мерное сопение бабушки Алекс в дрёме, всё это было определённым фоном для раздумий.
Все свои действия мы обговорили с Дашей заранее, я проигрывала наши возможные поступки в голове, старательно запоминая их.
Мы ожидали приезда во Владимир.
Где приказчик собирался нас сопровождать повсюду, а матушка Жданки в это время должна была находиться с бабушкой на гостином дворе.
На руках у Даши был основной документ дворян, значащийся за нашей семьёй со времён жизни супруга бабушки, князя Соколинского Григория Александровича, а именно: грамота на дворянское достоинство, к которой прилагался список членов семьи. Ещё в деревне, в подмосковном имении мы аккуратно внесли туда мою новую фамилию и титул, бабушка заверила всё своей подписью и печатью.
Переночевав в первую и вторую ночь на постоялых дворах, к середине третьего дня нашего путешествия мы въезжали в пригород Владимира.
Всегда сложно описывать путешествия, его тяготы и сменяющиеся раз за разом одинаковые картинки пейзажа за окном неудобного экипажа. Перед глазами плывут, гостиные и постоялые дворы, моменты расселения, принятия пищи, грязь и неудобства и, конечно же, желание отбыть на следующее утро и быстрее забиться в экипаж, с тем чтобы снова ощутить тряску и вечное покачивание, шум и голоса.
Уставшие от дороги уже к полудню третьего дня мы разглядывали удивительный, старинный город, занимающий изрезанную глубокими оврагами высокую равнинную местность на берегу реки Клязьмы.
— Небольшой, чиновничье — мещанский закуток на земле, — так охарактеризовала его со вздохом бабушка.
Что же она тогда скажет про Муром?