Нора Ольвич – Лабиринты моей Души. Книга первая (страница 12)

— То есть тебе?

— Да, Оля, мне. В монастыре я пробыла всё это время, стыдно было от людей за такое, да только постриг не приняла, вернулась. А твоя матушка вышла второй раз замуж за английского лорда, только потому, что влюблён он был сильно и не волновало его, её приданное. Он и с долгами помог расплатиться семье.

— Так как же мы в Муром поедем, если дом там в жутком состоянии?

— Здесь оставаться тоже нельзя, и в Питер нельзя, семья в опале. Государь и слышать про нас не хочет. Писала я с просьбой о возвращении в Северную столицу, отказ получила. Да и не протянем мы там, отдали свой шикарный дом князья Соколинские за карточные долги единственного наследника. Ты ведь знаешь хорошо историю. Времени мало осталось. Как бы нам этого ни хотелось, война начнётся и через год от этого имения в деревушке под Москвой тоже практически ничего не останется.

А в Муроме, одно утешает — большой каменный дом есть, который нам нужно будет обустроить и ждать твоих родов. Все крепостные предупреждены, семьи едут с нами. Я не оставлю людей на погибель. Прокопий вон даже улики с пчёлами собрался забрать, говорит дом в Муроме на берегу Оки стоит, всё разместим, а на зиму в омшаник спрячем. И бурёнка тоже с нами отправится. Мы не спеша. За неделю управимся.

Я поражалась её целеустремлённости.

— Дашенька, а сердце. Одышка?

— Знаешь, вроде как лучше. Стараюсь вовсе не думать об этом. Врачи не торопили с операцией в Питере, а после всё как-то завертелось. А в этом времени и вовсе нормализовалось. Травница Марфа травы и взвары готовит, и ладно вроде всё.

— Не оставляй её в деревне, как же я рожать буду? Без врачей-то?

— В городе повитуху найдём. Не переживай. Когда срок то ставили

— Примерно второго апреля.

— Одна тысяча восемьсот двенадцатого года?

Замерев, я не верила тому. Ребёнок, он совсем другого века жителем должен был быть. Вот…, вам и случайности.

И всё же, в тот день, укрывая бабушку пледом и собирая с покрывала остатки лент и кусочки мелких ниток от отпоротых шикарных юбок платьев-панье, я решилась ещё раз осмотреть чердак.

Дальний угол которого был так и не разобран. Это было нужно сделать обязательно. Телеги постепенно грузились и мебели становилось всё меньше и меньше в доме. Нужны были ещё сундуки для укладки текстиля и посуды. А ещё хотелось найти что-то из верхней одежды, вышедшей из моды.

Перешивала я такие вещи быстро. Намётанный глаз художницы быстро отметал ненужное. Ткани стирались, отглаживались чудным, тяжёлым утюгом, а затем просто отдыхали на столе под лучами дневного солнца. А после, вечерами, ваялась заново новая необходимая вещь. Мне помогали женщины из деревни. Мы собирались в одной комнате, и наши стежки были ровные, а не выношенные когда-то вещи богатой барыни Александры Васильевны Соколинской получали сейчас вторую жизнь.

Отшивались и реставрировались юбки и рубахи, жилеты и штаны, тёплые накидки и жакеты, не только для нас с Дашей и бабушки Алекс. Я не представляла, как допустим, тот же пасечник, добрейший души человек отправится в дорогу в своей ветхой рубашонке и жупане с чужого плеча, вытертом и дырявом.

— Ждана.

— Миледи?

Девочка присела в реверансе.

— Умничка, моя, в этот раз реверанс получился очень изящно. Следи за бабушкой Александрой, не оставляй её одну. Я поднимусь на чердак, а после проветрю спальню княгини, и мы наведём там порядок с твоей матушкой.

Глава 9

Мой сегодняшний путь на самое верхнее и нежилое помещение в доме деревенской усадьбы Соколинских был совершенно несравним с тем, который я проделывала, отчаявшись найти спасение, месяц назад, в двадцать первом веке.

Ступенями неокрашенных лестниц, их скрипом затрагивая самое потаённое в душе, проносятся видения прошлого. Поток времени оставил детали воспоминаний, тихо шепчущих свои таинственные истории:

«Ах, эти домашние театры конца восемнадцатого и начала девятнадцатого века. Они имели своей целью занять невинным и самым весёлым образом общество и участвующих, вовсе не претендуя на искусство. Ведь на сцене можно было позволить себе всё что угодно, в том числе и яркое проявление эмоций».

Дамам и господам было откровенно скучно в деревне, и театр стал ещё одной возможностью разбавить серые и однообразные будни. Этот невинный флирт и буря страстей во время представления; нам верно не понять людей прошлого. Но тем не менее к премьере домашнего спектакля готовились чуть ли с Нового года. Выбирали произведения и распределяли роли, а главное, отшивали костюмы. И это сейчас меня интересовало больше всего.

Я смотрела в зале домашнего театра княгини Соколинской на мраморного мальчика, согретого лучами осеннего солнца, проникающими через окно со снятыми портьерами. Ангел мне отчего-то очень приветливо сегодня улыбался, и я совершенно не понимала той истерики, что приключилась со мной месяц назад.

«-…и вовсе не мёртвые у него глаза, а очень даже выразительные, мы обязательно заберём его с собой, и ту решётку возле камина в форме раскрытого, большого хвоста павлина и главную люстру в гостиной».

Основное, что тревожило меня на сегодняшний день это насущные проблемы нашего с Дашей небольшого семейства, а ещё люди, за которых мы были в ответе.

Крепостные.

Господи, могла ли я подумать, как изначально мне будет очень сложно стать хозяйкой для них и смотреть из-за стыда за своё барское положение Сергею Фомичу, мудрому и пожилому мужчине, в глаза. Проживший несладкую жизнь, служивший бабушке Алекс верой и правдою, не раз поротый ею за провинности, он склонил предо мною голову в первое же утро. Я улавливала встревоженный шёпот его губ:

— Миледи, — а после его глаза с надеждой смотрели на дорогие золотые изделия, что не успела я снять с себя в первый день после перемещения.

***

— Заедем во Владимир, обменяем хотя бы один наполеондор, что равен сорока французским золотым франкам?

Советовалась со мной Дарья. И в то же время будто спрашивала разрешения, а далее понимая, что ситуация неловкая, замедлив тему разговора, продолжала:

— Хотела сразу на Муромский тракт выйти, но лучше задержаться на день в пути, нежели затем оставлять хозяйство и вновь ехать в Москву или во Владимир.

— Я поддержу тебя в любом твоём решении, Дашенька. Через месяц холода придут. Не солить же нам эти золотые. Нам нужно успеть обустроить дом в Муроме и спрятать весь урожай в тёплые подвалы. А ещё разместить бурёнку и несушек как-то. Я даже не представляю возможно ли это сделать в большом городе.

Всё это всплывало в памяти, когда я поднималась по круговым ступеням, что были выложены будто веером.

«-…какая старина, что за умелец делал эту лестницу»?

В пустующих чердачных просторах, где позабытые вещи пылятся на старых стеллажах годами, мерцает неуловимое свечение забытых событий. Пыльные периодические издания, старые книги и брошенные за ненадобностью вещи втайне хранят свои истории. Душа болела и мысли не давали до конца забыться. Буквально всё, хотелось сохранить в первозданном виде, и прежде всего очень было жалко усадьбу и деревеньку.

Доносившиеся звуки с улицы в который раз мне говорили о том, что погрузка идёт полным ходом. Бартером, услуга за услугу, были починены в ближайшем соседнем хозяйстве две телеги и упряжь. За эту работу мы рассчитались мёдом диких пчёл, который дед Прокопий качал в начале лета и вспашкой на зиму части чужого поля купленными рабочими лошадками — тяжеловесами. Запас серебра, что Даша выручила за свои украшения после своего перемещения из двадцать первого века, подходил к концу.

Я оттащила в сторону детскую люльку, в которой вероятно не одно поколение князей Соколинских пестовало своих новорождённых деток и наконец-то сдёрнула старое пыльное покрывало с хлама, что явно застоялся на удалении. Мечтая увидеть сундуки, наполненные не выношенными театральными костюмами, я замерла в нерешительности.

Потому что уже видела эту картину!

Дыхание остановилось.

Как же так?

— Оленька…

Послышался вкрадчивый голос Георга. Он доносился будто сквозь века. Ногти вонзились в ладони. Я с усилием сжимала кулаки. Хотелось, птицей взвиться и, став маленьким, юрким соколом спрятаться в привычном, большом мегаполисе в будущем, забиться в щели людских гнёзд-квартир в высотках.

Не знать соседей не выходить на улицы, общаясь с миром только через социальные сети и приложения в гаджете. Пространство вокруг пошло рябью.

«- так устроено, что ты уже не сможешь вернуться в ту точку, из которой, ушла, она будет другой, ты затеряешься в параллелях, возможно, мы не встретимся более…».

Слова Даши, они вовремя застучали в сознании отбойными молотками, прося одуматься.

«- они зависят от меня, Господи, с моим уходом у них в разы уменьшатся шансы на достойную жизнь, да просто на выживание. Все эти люди, что поверили мне.

А главное, я разобью сердце бабушке, она не переживёт моё исчезновение».

Вздох! Аккорд! Высокие звуки вселенского океана отчётливо звучали у меня в сознании. Выдох!

Только не поддаться тем ощущениям.

Лёгкость и чувство полёта обманчивы. За всё приходится платить.

Что в том сундуке? В единственном, стоящем на полу? Оставим картину без внимания. Про Москву на её изображении расскажет Даша.

Вздох!

Какая крышка тяжёлая.

Выдох!

Шаги. Они спешили наверх. Встревоженные, опасающиеся неизбежной потери.