Ноа Хоуп – Сломленный рыцарь (страница 3)

— Спасибо, — я заставила себя поднять на него взгляд, надеясь, что голос не дрогнет. — Ты тоже… выглядишь впечатляюще.

Слово показалось мне жалким по сравнению с тем, как он на самом деле выглядел — смертельно опасным и дьявольски красивым. Моя неуклюжая попытка светской беседы вызвала у него лишь мимолётную, едва уловимую усмешку.

— Я знаю, что это не совсем то, о чём ты мечтала, Серафина, — произнес он тише, и его большой палец медленно, почти интимно погладил костяшки моих пальцев, вызывая мурашки. — Но даю тебе слово: я всегда буду тебя уважать.

Сердце пропустило удар, а затем забилось ровнее. Микеле не обещал мне сказку о любви, не лгал о чувствах. Нет, он предлагал нечто более важное и редкое для нашего мира — уважение и безопасность.

— Я верю тебе.

— Вот и хорошо, — он чуть сильнее сжал мою руку. — Давай начнём.

Мы синхронно повернулись к падре, который, сложив руки на груди, терпеливо ждал нас. Началась церемония, и я слушала слова молитвы, но мысли были далеко. Глядя на профиль мужчины рядом, я задавала себе один и тот же вопрос: сможет ли Микеле исполнить свои клятвы? И смогу ли я стать для него той, кто ему нужен?

Я украдкой взглянула на него и, поймав его спокойный взгляд, позволила себе поверить, что всё может получиться. Что брак, начавшийся как сделка, действительно может перерасти во что-то настоящее.

— Микеле де Лука, согласны ли вы взять в жены Серафину Альфьери? Любить и оберегать её, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

— Согласен, — уверенно и чётко ответил он.

Падре перевёл выжидающий взгляд на меня.

— Серафина Альфьери, согласны ли вы взять в мужья Микеле де Лука? Любить его, почитать и быть верной женой, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как пальцы Микеле в моей ладони чуть напряглись в ожидании. Пути назад не было, но это был мой выбор.

— Согласна.

— Перед Богом и свидетелями, я объявляю вас мужем и женой, — торжественно провозгласил священник. — Жених, можете поцеловать невесту.

Микеле медленно повернулся ко мне и поднял фату. Я затаила дыхание и прикрыла веки, неосознанно подаваясь вперед. Я ждала этого момента. Искры, намёка на то собственническое тепло, что слышала в его голосе минуту назад, обещания…

Но когда его губы коснулись моих, меня будто окатило ледяной водой.

Прикосновение было коротким, сухим и абсолютно безжизненным. Никакой страсти, даже скрытой. Формальность. Печать на контракте, не более.

Микеле быстро отстранился, словно контакт со мной был досадной необходимостью. Я даже не успела выдохнуть, как он небрежным, едва заметным движением стер тыльной стороны ладони след моей помады со своих губ.

Горький ком встал в горле, но я сглотнула его, растерянно моргая. Глупая надежда, что согревала меня минуту назад, рассыпалась в прах. Разум, конечно, твердил, что ждать страсти от брака по расчету — верх идиотизма, но наивное сердце отказывалось это принимать. В голове предательски вспыхнули картинки: вот он помогает мне выйти из машины, вот его рука по-хозяйски, почти интимно прижимает к себе.

Где тот мужчина? Или я сама его придумала?

Я вдруг с ужасом осознавала масштаб своего самообмана. Все эти моменты были лишь правилами этикета, не имеющими ничего общего с реальностью.

Вокруг гремели аплодисменты, звон бокалов смешался с оглушительными криками «Auguri!», но я ничего не слышала. Микеле сиял своей фирменной улыбкой и принимал поздравления. Он переключился в режим политика и бизнесмена, совершенно не замечая, как его равнодушие ранило меня.

— Микеле? — тихо позвала я, чувствуя себя невидимкой на собственном празднике.

Он даже не повернул головы, продолжая кивать какому-то важному гостю, но его левая рука нашла мою ладонь. Я по инерции потянулась к нему, ища поддержки, но вместо ответного пожатия он сжал мои пальцы. Резко. Сильно. До хруста костяшек.

— Не висни на мне, — процедил он сквозь улыбку, не разжимая зубов. — Выглядишь жалко.

Я дернулась, пытаясь высвободить руку, но его хватка стала только жестче.

— Мне больно… — прошептала я, шокированная переменой. — Ты же только что говорил про уважение.

Микеле наконец соизволил посмотреть на меня. В его темных глазах не было ни капли тепла, только раздражение.

— Я уважаю наш договор, Серафина, — он наклонился к моему уху, касаясь щекой волос. Со стороны это выглядело трогательно. — Но прямо сейчас ты позоришь меня своим кислым видом.

— Я не… — я запнулась, окончательно теряясь под тяжестью его взгляда.

— Ты слишком много думаешь, — жестко оборвал он. — И слишком много себе нафантазировала. Я не принц из твоих девичьих снов. И мне нужна жена, которая умеет держать лицо, а не дрожащая истеричка.

Микеле резко притянул меня к себе, обхватив за талию. Для зрителей это был порыв влюбленного, не желающего отпускать невесту. На деле его пальцы впились в мои ребра сквозь корсет, причиняя почти физическую боль.

— Улыбнись и делай вид, что счастлива, — приказал он, наклоняясь к моему виску. Горячее дыхание обожгло кожу, создавая жуткий диссонанс с ледяным тоном. — Если на завтрашних фотографиях в прессе ты будешь выглядеть как жертва, у нас будет очень неприятный разговор. Ты меня поняла?

От угрозы по позвоночнику пробежал мороз. Я поняла, что все мои мечты о том, чтобы «разжечь уголек чувств», были детским лепетом.

— Будь хорошей девочкой, Серафина, — добавил он низким, контролируемым голосом. — Играй свою роль. Чем быстрее мы закончим с формальностями, тем скорее уедем отсюда.

— Я поняла, — кивнула и натянула на лицо фальшивую улыбку.

— Вот так. Умница. — В его похвале было столько яда, что меня замутило.

Микеле властно подтолкнул меня вперед, и мы двинулись по проходу под дождем из риса и лепестков. Он шел размашисто, уверенно, вынуждая меня подстраиваться под его темп. Его рука на моем бедре ощущалась не как поддержка, а как тяжесть кандалов. Идя сквозь толпу, я кивала, благодарила гостей, но в голове набатом стучал его приказ: «Делай вид, что счастлива».

Прежде чем мы успели дойти до главного стола, украшенного белыми лилиями, путь нам преградил Рафаэле. Его грудь тяжело вздымалась, а взгляд лихорадочно бегал.

— Марсела приехала, — выпалил он торопливо, понизив голос. — С Алессио. Твой отец уже там.

Реакция Микеле была мгновенной. Он резко убрал руку с моей талии, но тут же мертвой хваткой вцепился в запястье. Не говоря ни слова, потащил меня к боковому выходу из сада.

— Микеле, стой! — выдохнула я, с трудом пытаясь удержать равновесие на шпильках. — Ты делаешь мне больно!

— Молчи и иди, — рявкнул Микеле не оборачиваясь.

Его пальцы сжимали мою руку так сильно, что я с трудом сдержалась, чтобы не закричать от унижения. Но, не желая устраивать сцену и привлекать лишнее внимание, я заставила себя стиснуть зубы и покорно последовала за ним.

У кованых ворот разворачивалась сцена, достойная самой мрачной греческой трагедии.

Моя золовка, Марсела, стояла с расширенными от ужаса глазами. А напротив неё Анджело, отец близнецов, сцепился с высоким мужчиной — Алессио Моретти. Воздух сотрясали глухие, тошнотворные звуки ударов кулака о плоть и грязная ругань.

Микеле резко остановился, дернув меня так, что я чуть не врезалась в его спину. Затем выпустил мою онемевшую руку, на которой уже начали наливаться красные пятна, и шагнул вперед.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?

То, что случилось потом, навсегда врезалось в мою память как обрывки сюрреалистичного кошмара.

Крики. Надрывные рыдания Марселы. Лицо Анджело, багровое от ярости и искажённое презрением, когда он публично, не стесняясь в выражениях, отрёкся от дочери. Как Микеле направил черное дуло пистолета прямо в грудь Алессио, а его сестра сделала то, чего никто не ожидал. Марсела бросилась перед мужем, закрывая его своим телом. Мне было физически больно смотреть на то, как она в слезах умоляла брата одуматься, а Микеле смотрел на неё с равнодушием.

Я стояла, как парализованная, не в силах ни вздохнуть, ни отвести взгляд. Я не знала, что в семье де Лука всё настолько прогнило. Но как бы Микеле ни пытался контролировать свое лицо, я видела трещину и всю глубину его боли от предательства сестры. Она выбрала врага. Не семью.

А ещё… я не могла перестать смотреть на Марселу и Алессио. Моретти был один. Против нескольких могущественных кланов Каморры, окруженный сотнями вооруженных солдат. Но он смотрел на Марселу так, словно она была единственным смыслом его жизни, и всем своим видом показывал, что готов принять пулю, лишь бы ни один волос не упал с её головы.

И глядя на них, я почувствовала ядовитый укол зависти к их любви. К безумной связи, которая была сильнее страха, долга и даже смерти.

Но потом… произошло невообразимое.

Микеле медленно перевел пистолет и нажал на курок. Только выстрелил он не в Моррети, а в собственного отца. Хладнокровно. Без тени сомнения.

И тут же Микеле обрушил на нас новую бомбу. Глядя сверху вниз на умирающего родителя, он сухо рассказал об издевательствах и годах унижений. Но перед тем как Анджело испустил последний вздох, глядя в его стекленеющие глаза, Микеле заявил:

— Я буду стараться ради своих детей. Потому что семья — всё, что имеет значение.