Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 49)

Я кивнула. Володя теперь двигался впереди меня, и все время перед глазами качалась его спина. Плечи как у Ильи Муромца, рост такой, что лошадь жалко. А если потребуется защита — никакой, я уверена. Счастье, что все трудности таежного пути уже кончаются.

До избушки дошли меньше чем за полчаса. Ее еще можно было хорошо рассмотреть в сумраке — небольшую, крепкую и — не по-таежному — с двумя застекленными окошками. В одном из них загадочно тонул свет уже погасшего за деревьями заката.

Мы спрыгнули с лошадей, привязали их у столба, и Володя стал снимать спальные мешки и седла.

Я подошла к порогу избушки — даже порожек был не в пример другим нашим временным пристанищам, стоявшим как на курьих ножках, — как вдруг что-то меня остановило у двери. Какая-то беспредметная тревога. Володя, не оборачиваясь, развьючивал лошадей. Показалось, в избушке кто-то есть. Тронула дверь — не заперта. А если кто-то есть, почему она не заперта?

Я обернулась и сказала Володе:

— Мне кажется, в избушке кто-то есть. Пойдите, посмотрите.

Володя, похоже, испугался. А что это со мной? Я что — трушу? Надо же, не вхожу сама, а посылаю этого оробевшего детину.

Но Володя и не торопился выполнять мое распоряжение. Он стаскивал седло не спеша и так, будто в нем килограммов двести. Темнота все сгущалась, и уже трудно было рассмотреть валявшиеся на земле вещи.

Неожиданно для самой себя я толкнула дверь в избушку. Маленькие темные сени — инстинктивно протянула руку; слева скоба — дернула скобу, влезла на крутой порожек почти во тьму, в ту враждебность, которой опасалась и которую все время в себе перебарывала.

Казалось, избушка пуста. Углы в густой паутине темноты. Окно едва цедит последний сумеречный свет. И ощущение страха и чего-то злого и неизбежного подступило вплотную.

Сказала медленно, очень спокойным голосом:

— Есть здесь кто?

В углу что-то тяжело ворохнулось. Никто не ответил. Пригляделась — нар, какие обычно бывают в избушках, нет. И печки нет. Опасения, что здесь можно замерзнуть, даже не мелькнуло. Я поняла вдруг, что в углу что-то блестело чуть-чуть, слегка. Или этот блеск только угадывался? Что-то было в дальнем, «красном» углу избушки.

Глаза. Человеческие глаза. А может, не человеческие? Человеческие. От этого страх усилился, но появилось и какое-то облегчение. Все же не дикий зверь. Еле переводя дыхание, спокойно сказала:

— Здравствуйте.

Молчание. А может быть, все же зверь и сейчас — бросок, конец? Нет, человек.

Сзади открылась дверь, и вошел Володя.

— Кладите вещи сюда. — Я показала ему на левый угол у окна.

Я с опаской зажгла свечу, и мы вдвоем сели на пол, на расстеленные спальные мешки. Другие углы терялись в темноте.

В углу опять кто-то ворохнулся. Теперь человек был слегка заметен — он сидел на полу, согнув колени и зажав в них ружье. Я всмотрелась, уже без боязни, — карабин. Не дробовик, а карабин. Заросшее лицо со сдвинутыми густыми бровями, с горящими глазами, в шапке. И сидит прислонившись не к стене, а к чему-то ближе, будто скрывая за собой кого-то лежащего. Спящего, или?.. Может, он убийца? Или беглый? Беглый, который не хочет свидетелей?

Всухомятку мы поели консервов и хлеба с маслом. Я все же сказала дружелюбно в темноту:

— Не хотите поесть с нами? Куда вы едете?

Он молчал. Собственно, почему — едете, лошади-то его не видно. Внезапно поняла — без лошади…

Я толкнула Володю и кивнула на выход — надо поговорить. Мы вышли друг за другом, сталкиваясь в темноте, и вдруг тот, сидящий, как камень в лесу, сорвался тоже. Он побежал за нами и проволок за собой мимо нас это страшное, тяжелое, лежавшее за его спиной у стены.

Прыжок — и я очутилась за дверью в один момент, чтобы он не успел запереть ее снаружи. Запереть он не успел. Мы оба с ним теперь стояли почти рядом, не видя друг друга, и тяжело дышали. Слышно, как недалеко ходили наши лошади. Володя остался в сенях, замер там, выжидая, что будет. То, что Неизвестный тащил волоком, странно тянулось за ним по земле.

Отдышавшись, я не торопясь пошла за дом, к лошадям. Слышала, как Неизвестный, подождав немного, вошел в избушку и тяжело втащил за собой свой груз. Почему он вскочил? Что он собирался сделать? Раздумал?

О сне нечего было и мечтать. Все же, вернувшись, я сказала тихонько Володе:

— Я спать не буду. Попробуйте заснуть.

Спать и не хотелось. Я надеялась, что, может, заснет тот, а тогда, возможно, и я. Нет, нет, верить его сну нельзя. Это может быть обманом.

Это была долгая, странная ночь. Мы не снимали ватников и еще набросили на себя брезентовые плащи. В избушке было невыносимо холодно. И все было как галлюцинация — сверкание глаз в темноте, редкий стук приклада об пол. Я каждый раз напрягалась, а у него, видно, уставали ноги: он сидел не меняя позы, и я, закрывая и открывая глаза, следила за каждым его движением. И почувствовала, что он следит за каждым моим, даже легким.

И как-то случилось, что я задремала. Это не было похоже на сон, потому что во сне я видела все то же самое — передо мной сидел этот неизвестный человек, блестя глазами, постукивая оружием и тяжело ворочаясь. Не то человек, не то животное. И поняла я, что дремала, только тогда, когда услышала шум лошадей, пришедших с проводником, и увидела, что брезжит свет.

Володя спал и ворочался. Губы его были вытянуты трубочкой, и голова лежала на ладони. Неизвестный встал, сжимая, как и прежде, ногами оружие. Глаза его уже не сверкали, они оказались маленькими и сидели глубоко. Лохматая меховая шапка была сильно сдвинута на лоб. За ним лежали какие-то вещи.

Руки и ноги у меня затекли. Я подняла Володю, и мы стали собираться. Проводник вошел сильно топая.

— С добрым утром, — сказал он громко. И добавил тому, Неизвестному: — Здорово. На Основной, что ли?

— Куда же еще, — ответил тот совсем по-человечески, тонким голосом. И, сняв шапку, поднялся. Невысокий, тоже рыжий паренек. Он потянул за собой то, что лежало у него сзади, — это оказалась длинная, туго набитая переметная сума, узорчато расшитая красной шерстью. Больше ничего. Что он изображал ночью? Почему молчал?

Вот когда захотелось спать. Я уже не слушала их разговор. Сказав Володе, чтобы он разложил костер и вскипятил чай, вышла из избушки.

Потом вышел и проводник, поймал наших лошадей, дал им привезенное с собой на седле сено в холстинке, перевязанной ремешком, и на мои вопросы о незнакомце ухмылялся, крутил головой и отвечал уклончиво, щуря глаза:

— Человек с прииска.

— А чего он молчал, как заколдованный?

— А кто его знает.

Когда отъехали километра два и уже в обычном нашем порядке шли вьючные лошади и гремели котелки в мешках Володи — наш постоянный аккомпанемент, проводник вдруг спешился, оправил куртку, неторопливо закурил и, подойдя ко мне, сказал, улыбаясь во все лицо.

— Ну и задали вы ему страху.

— Кому это?

— А парню тому. Что с вами ночевал.

— Он, что, ненормальный? Почему он молчал?

— Он государственное золото везет. Перевозит его куда-то. Такой случай вышел, что один поехал, срочно надо перевезти это самое золото.

Он опять покрутил головой, представляя, как все это страшно забавно у того парня получилось.

— А почему мы ему страху нагнали?

— А как же?! Кто вы — неизвестно. Одеты в ватник, не дамочка. Он говорит, у ее парня в плечах косая сажень. А сама тоже, будь здоров — видать, бывалая, за каждым моим движением следила всю ночь, ни минуты поспать не дала. И что карабин — разглядела сразу. Это, говорит, точно.

— А что он, пеший, что ли?

— Зачем пеший? Лошадь в кустах оставил, копыта подвязал: на случай, кто мимо без ночевки пойдет, чтобы не знали, что он тут ночует.

— Да, но у него же ружье!

— Я ему сказал, а он говорит: «Ну и что ж, что ружье. А у ей, может, пистолет. Парень ее меня как сомнет одним разом, вместях с теим ружьем». А он за золото головой отвечает. А вы неизвестно кто. Дела-а.

Усмехнувшись опять и почесав рыжие волосы, он пошел к своей лошади. Я представила как Володя сминает парня вместе с карабином и мне стало весело.

УПРЯМЫЕ ДОМА

Мы живем в странном доме. В упрямом. Он не один такой, в ряд их стоит несколько.

— С помещением у нас плоховато, — сказали нам в конторе и предложили общежитие.

— О, а сколько домов стоит пустых, мы видели. Закрыты.

Пожали плечами.

— Пожалуйста. Будете там жить?

— Почему же нет? Будем.

Когда брали ключ, радостно благодарили.

Комендант сказал кисло:

— Подождите радоваться. Что вы завтра скажете?

— А что — плохой дом?