Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 50)

— Вам дают лучший.

— Ну чего же еще. Или, может, там опасно?

— Ну, чего здесь опасно. Уголовников теперь нет. Медведь редко заходит. Попробуйте запереться.

Насчет медведей как-то многообещающе. А что значит «попробуйте»?! Заинтригованные, мы отправились искать свой дом. Наш был предпоследним в ряду пустых домов, вход со стороны тайги. Между домами уже проросла мелкая лиственница, будто выбежала из тайги и замерла в любопытстве у порога, чуть не влезла на крыльцо.

Домик оказался красивый, крепкий на вид (в сумерках) и даже выкрашенный какой-то темной краской. Конюх отвел лошадей и пошел ночевать к друзьям. Я возилась у входа с вьючным ящиком, пока Володя открывал замок.

Неожиданно он закричал и вдруг, как мешок с овсом, свалился на меня. Перекувырнувшись, мы оба шлепнулись на землю. Над нами бесшумно и тяжело промчалась распахнувшаяся толстая дверь и осталась открытой настежь. В этом была какая-то молчаливая угроза.

Закрыть дверь оказалось нелегко. Крючка изнутри не было, только кольцо. Пока таскали вещи, в доме стало холодно, как на улице: уже надвигалась поздняя стылая ночь. Пустяк, такая хорошая печь в углу! Может, отдохнуть здесь дня два?

Вошли. Внутри чудесно. Крашеные полы, две небольшие комнатки и кухня. Видно, жила семья. Почему-то вся мебель в передней: платяной шкаф и стол со стульями. Но шкаф! Давно я вешала свою одежду только на гвозди, вбитые в закопченные бревна. Кроватей не было.

Комендант принес очень древние матрацы. Мы без претензий.

— Мы так шикарно никогда не жили, — сказала я.

Комендант пожал плечами.

— Матрацы еще не все, — сказал он загадочно.

Затопили печь. Повалил страшный дым. Оказывается, печь разъехалась, сдвинулась где-то посередине от просадки. Бросились открывать окна — окна не открывались: рамы были перекошены. Хорошо хоть, что с готовностью открылась и опять задумчиво повисла наружная дверь. Можно было проветрить. В дверь виднелась почти уже ночная тайга, свежо и сильно пахло хвоей.

Вспомнила! Значит, это те самые дома (мне говорили как-то о неудачном выборе места для первых домов поселка)! Глинистый, сильно пучинистый грунт деформировал их, и поселок перенесли на другое место, а эти дома использовались теперь как временные склады. Целая улица Упрямых Домов.

Таковы козни нашей хозяйки. А на Аляске пришлось переносить на новое место целый новый город, теперь очень известный центр Северо-Запада США — Анкоридж. Хорошо, что рано спохватились.

Но все-таки мы могли очень удобно разместиться, наконец раздельно с Володей. Иду в свою комнату. Дверь неохотно отодвинулась на четверть метра и застряла. Все же я протиснулась.

— Как интересно, Володя, идите скорее, пол чуть ли не стоймя стоит.

Володя не разделял моего удовольствия.

— В обычных домах, — говорю я, — вы всегда поживете, а в таких вот — неизвестно, придется ли еще.

В комнате Володи все оказалось наоборот: пол резко шел под уклон и пропадал в сумерках внизу. Дверь будто «падала» в комнату и потом покачивалась минут десять.

Кажется, в сказке братьев Гримм был такой дом, где всегда что-то происходило. Открывались сами и закрывались двери, кто-то кашлял ночами, слышалось шарканье ног в шлепанцах. Бесстрашный молодец не испугался даже тогда, когда в полночь из трубы вывалилось полчеловека. Он только спросил: «А где же другая половина?»

На ночь мы закрыли дверь толстой веревкой. Было холодно. Лежа по своим комнатам — я у самой двери, на вершине пола, Володя у нижней стенки, на дне комнаты, вспоминали таежные избушки, нары, потрескивание сучьев и угли, что сыпались на пол, как золотые жуки, из прожженных до кружева печек.

Жаль, что никто не вывалился в полночь из трубы. Печка в самом деле ни на что не годилась.

ПРОПАЖА

С пристани Охотский Перевоз мне ответили, что последний пароход в Якутск уйдет оттуда через неделю. Интересный маршрут через реку Белую, где в мерзлых известняках есть карст, источники и талые зимой озера, отпал. Обратно пойдем сокращенным путем на тот же аэродром, на который прилетели.

Остался последний бросок на север. Там есть глубокая шахта, незамерзающий зимой источник с большой, никогда не растаивающей наледью и загадочная долина ручья Сегинэ с какими-то непонятными подземными ледничками, якобы сохранившимися от ледниковой эпохи. Так писал один ученый, видевший их несколько лет тому назад.

Поехали налегке, с новым проводником-конюхом, опять Иваном, смешливым парнем, с глазами как щелочки от постоянного веселого прищура. Груз, кроме необходимого, оставили в упрямом доме.

Горы вздымались черно-белыми громадами, издали светили снега. Река страшно шумела, ворочая глыбы гранита, принесенные с вершин. Утренний воздух был остр, как рассол. Начинается зима, и ночами мороз уже давно доходил до десяти градусов.

Чтобы выходить с ночевок, как всегда, в шесть-семь часов утра (а позже выходить нельзя: в горах рано темнеет), надо встать в три-четыре, в темноте. Пока конюх найдет лошадей, а они в поисках корма уходят за несколько километров, пока соберемся и позавтракаем. Нередко лошадей ищем все, разбредаясь по долине, — ночами долины полны плотными, густыми туманами.

Здесь характерный альпийский ландшафт. Оледенение навечно оставило не одну свою «визитную карточку». Посредине широкой долины Аллах-Юня тянутся высокие озовые гряды, сложенные окатанной галькой и суглинком. Будто лежит посреди долины самостоятельный небольшой хребтик. Сверху по озам, как черепа, разбросаны небольшие белые валунчики. Издали озовые гряды похожи на бурную застывшую реку, у которой сняли берега. Склоны долины прорезаны высоко над ее дном небольшими висячими долинками. Многие из них имеют корытообразную, так называемую троговую, типично ледниковую форму. Река кое-где подпружена громадными валунами.

На высоких террасах лежат притихшие, будто заколдованные, ледниковые озера. Как молчаливые глаза, смотрят они в небо. Каждое — в глубокой, крутосклонной впадине. Спуститься-скатиться к ним не просто. Некоторые размером до полкилометра. Мы насчитали их десятки. Над термокарстовыми озерками кривыми ятаганами нависли деревья, цепляющиеся за сползающий грунт.

Длинные трещины под ногами предательски скрыты высокой травой, и все они как западни для лошадей. Тропа обвалилась. Громадные полигоны скользят в реку вместе с растущими на них деревьями. Впечатление катастрофы. Обвалы иногда преграждают путь реке, и она, обходя их, усиливает подмыв другого берега. В основном они разрушаются в паводки.

То болота, то топкая равнина с лесом, бурелом, горелые деревья, сухостой, то пыльные тропы, насквозь просушенные летней жарой с таким густым и толстым слоем лёссовидных суглинков, что из-под копыт лошадей поднимается вверх плотная, почти белая масса и долго висит в воздухе. В удушливых облаках бредем наобум и напряженно смотрим вниз.

Мы идем через долины Сегинэ. Поднимаемся вверх по ущелью. На развилке, почти у перевала, на земле свежие следы лошадиных копыт и галоша. Скоро мы увидели понуро стоящую у дерева лошадь и на ней двоих мужчин, одного спящего на луке седла и другого сидящего задом наперед. Он подпрыгивает и вопит тонким, срывающимся голосом:

— Милочки вы мои, дорогие наши спасители, скореичка сюда. Совсем спуталися мы, куда ехать — не знаем, братень мой заснул… — И вдруг страшно орет: — Петяй, а Петяй, слышь, до дому теперь поедем, ночеваить тута не будем…

Оба пьяны. Проснувшийся бормочет что-то о рождении не то сына, не то внука, поминает бражку и снова засыпает. Так они и поехали за нами, один — уснувший на шее лошади, другой — сидящий задом наперед.

Это была странная ночевка — среди гостей и шума, в крохотной проходной комнате, вроде кабины лифта. Кроме меня, лежащей на деревянном рундучке, покрытом шкурой оленя, в комнатушке четверо, из них двое гостей. Стол придвинут к рундучку, на нем, прижимая меня к стене, сидят хозяева. Володя спит в тамбуре на полу, на двух наших спальных мешках, и я ему безнадежно завидую.

Электрическая лампочка без абажура бьет в глаза. Гости пьют спирт, вытирают пот, разговаривают, хохочут.

— Это что, разве тут нельма!.. Эх, я в Тикси жил, ты скажи, ты ел двухдневную нельму? Ну, только что пойманную и засоленную всего два дня? Она светится, как стекло, прозрачная, насквозь смотреть можно…

— Ну, ну, ты не того…

— А что? Верно слово, не брешу… А вкус какой!

Сколько кто убил белок зимой, а почему куропатки стали жесткие, а Василий, хват, мало ему денег выдали за прошлый год, обратно подался на тот же ключ. Машка, вредная баба, третий раз замуж вышла. Пользуется, что на дальнем прииске одни мужики.

Рано утром, когда долина еще не сбросила седые ночные парики с деревьев и трав, я осматриваю в промерзших распадках выходы крохотных родничков, покрытых тончайшими кружевами белого ночного льда. Подо льдом перекатывается темная вода.

Воздух кристально чист, и, как увеличительное стекло, он приближает дальний склон. Вижу белых наших лошадей и удивляюсь, почему их только две.

Дома Иван весело ухмыляется:

— Пошто наши кони туда пойдут? Я для них опять же сеном разжился, пусть отдыхают, им завтра вон куда идти. То лоси были, их тут-ко полно. И все белые.

О Сегинэ было написано так: «На теневых склонах, так называемых «сиверах», повсеместно наблюдаются современные ледниковые покровы. В нижней части склона, от русла речки до высоты сто пятьдесят — двести метров, лежит сплошной слой льда высотой один-полтора метра, прикрытый слоем двадцать — сорок сантиметров, на котором растет мелкая, с искривленными стволами лиственница. Лед слегка загрязнен примесью ила и пронизан отмершими корнями и мхом.