Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 51)

Так как в нижней части у самого русла склон более крут, часто почти вертикален, то на нем образуются небольшие языки нависающего ледяного покрова с явными признаками движения. Поверхность ледяного покрова ступенчатая. Эти ледниковые покровы, по-видимому, остались от ледниковой эпохи…»

Вооружившись всеми нашими «доспехами», мы с Володей делаем первую разведку: снимаем мох, расчищаем поверхность земли от корней кустарников и веток деревьев, от тяжей брусники, роем закопушки. Протаяло всего до тридцати сантиметров, а мороз уже начал новое промерзание сверху.

Текстура льда, то есть взаимное расположение кристаллов в небольших прослойках его, показывала, что лед образовался от замерзания поверхностной воды и конденсации водяных паров на охлажденной поверхности земли под мхом.

Каньон реки Сегинэ где-то в середине течения узкий, как щель; грунт склонов над каньоном ползет — лес стоит чуть не перпендикулярно поверхности земли. Земля затянута мхом, как современные гостиницы синтетическим ковром, и на нем пестрят, будто протертые, пятна бело-серого ягеля. Дно долины заполнено грязевыми массами со стволами деревьев на высоту двух-, трехэтажного дома. Сбоку видны старые и совсем свежие наслоения.

Может быть, от таяния тех ледничков образовался этот гибельный свал? Но тогда поверхность была бы вся изрыта ямами. Мерзлый мох, темно-коричневый, разлагающийся со страшным запахом аммиака, со льдом и снегом, подтверждал, что он не раз оттаивал. Ощупывали долину глазами, руками, долбили кайлой, рыли лопатой. Прошли все указанные участки. Ничего. Никаких ледников не обнаружили.

Ученый, конечно, видел то, что описал, но явно поспешил с выводами.

На другой день мы съездили на лошадях к охотникам. Их было двое, с задубелыми от холода лицами. Охотники жили в шалаше. Ночами костра не жгли, обогревались, как они смеются, куревом. Внимательно выслушав меня, сказали:

— Встречаются места, где на сиверах, верно, попадается под мхом ледок, но небольшой, на четверть и то не будет, но не там, не на Сегинэ. А метр, да чтобы с языками, такого не видели.

То же подтвердили и местные жители.

Как влекло меня в эту долину, к этим склонам, как мне хотелось, чтобы вестники древней эпохи были… Увы! Ничего не нашли. Леднички пропали, значит, были они не от ледниковой эпохи и растаяли в это жаркое лето. А может, и раньше…

Поднялись еще в глубокой темноте. Володя и проводник долго искали лошадей, они как сгинули. Потом я тоже пошла искать. Белый, густой туман заполнял все пространство между деревьями и кустами, и свет луны с поразительной четкостью высвечивал пышные веера пожелтевших трав на маревых кочках и окна мерцающей черной воды между ними.

Похрустывала подмерзшая ночью земля; мы ходили в тумане, невидимые друг другу, и перекликались, как в глухом лесу. Лошадей не было.

Я вернулась. И, уже взявшись за веревочную петлю двери, рассмеялась — лошади-то у нас в этот раз белые! Не надо искать их так далеко, как мы ходили. Надо искать где-то поблизости, только прощупывать каждый метр. Я покричала в белые облака тумана, лежащие вокруг на земле. Откуда-то снизу ответил проводник. Потом пришли они с Володей, полагая, что я нашла лошадей. Мы стали прочесывать каждый шаг. Туман колыхался, растягивался. На лошадей буквально наткнулись. Белые лошади в белом предрассветном тумане.

ПОД БОКОМ У ПОЛЮСА ХОЛОДА

Будто въехали в невидимый еще среди деревьев город — под ногами началась плоская и ровная мостовая, выложенная крупной галькой бурого песчаника. Камень к камешку, будто клали умелые руки. Значит, близко источник, потому что это наледная поляна. Такие ровные места создают наледи, лежащие много лет. В который уже раз жаркое лето преподносит нам сюрпризы: многолетняя, «нетающая», как ее называли наледь, к которой я так стремилась, растаяла. Собственно, эта наледная поляна — русло ручья; сейчас оно сухое, а ручей бежит журча под берегом, изредка сверкая из-под густых бровей нависающей сверху травы и корней.

Источник выходит субаквально — под водой круглого озерка метров около ста в диаметре, из трещиноватых песчаников. Вокруг озерка гряда озов — они-то и прикрывают глубинные выходы воды из коренной породы.

Из озерка вода падает невысоким водопадом, а по бокам из трещин бьют тонкие струи. Сухое русло раскрашено буро-коричневыми пятнами — следами зимних выходов сильножелезистых источников.

Берега русла иссечены глубокими, до метра, трещинами. Похоже, вся местность разломана на куски. Трещины уходят в сумрак толпящихся стволов деревьев, а там, почти во мраке, видны уже знакомые нам пьедесталы, оплетенные корнями. Сверху и с боков эти «скульптуры» затянуты мхом.

Странная картина разрушения земли.

Все окружение озерка светится и горит оранжевым светом. Везде густая, сметанообразная масса охры всех оттенков — от ярко-желтого до коричневого: в воде много железа.

Другого пути к источнику нет, и мы двигаемся по этому цветному месиву. Лошади, удивленно прядая ушами, идут в ней почти по грудь, с трудом вытаскивая ярко раскрашенные ноги.

Охотники рассказывали, что зимой наледь нарастает в высоту до пяти метров, скрывая подо льдом небольшие деревья и кусты, протягивается по всей долине ручья на три километра, вливается в реку и заполняет ее русло. Где же вода? Тощенький ручеек под берегом не в силах создавать такие наледи.

Удивительное, но почти обычное для мерзлой зоны явление: зимой воды на поверхность выходит больше, чем летом. Зимнее промерзание, сливаясь с вечной мерзлотой, выжимает воду наверх, она спешит выбраться из-под земли всеми возможными путями — появляется в русле реки снизу, в трещинах скал сбоку и даже выходит в более отдаленных местах, если сопротивление ее движению там меньше. Летом же растекается по глубоко оттаивающим слоям и скрыто от глаз фильтруется к подрусловым таликам Аллах-Юня. Здесь эту реку ласково называют Аллах-Юна́ или просто Юна́.

В густой лиственничной тайге за озерком много желто-серых оз.

Мы ушли к северу дальше всех жилых мест. Мы почти под «боком» у полюса холода — Оймякона. До Оймяконской впадины по прямой не больше трехсот километров. Но температура горных пород там даже на два градуса выше, («теплее»), чем в истоках Аллах-Юня.

Аллах-Юнь рождается почти рядом с Юдомой, здесь, в Восточном Верхоянье, в современных ледниках Сунтар-Хаята, на высотах около трех тысяч метров. Питаются обе реки дождями, снегом, талыми водами громадных ледников и подземными водами.

Через завалы и озы, через труднопроходимый молодняк лиственниц пробираюсь к большому ледниковому озеру. Поверхность озера тихая, зеркальная, с отражением обрывистых скал песчаников, с нешироким галечным пляжем. Пляж темно-бронзовый — значит, и здесь зимой изливаются железистые струи источника.

В глубокой котловинке ледникового озера у самой воды я делаю анализы. Тепло — плюс восемь градусов, температура воды источника — один градус, реки — три десятых.

Вдруг подумала: а если сюда ко мне сверху пожалует медведь? Два часа назад, на пологом склоне, среди обгоревших деревьев, метрах в двухстах, мы видели двух медведей. Ветер был от них. Я приняла большого за человека. Он стоял во весь рост на двух ногах у пня и будто что-то делал. Меньший ходил вокруг и мог сойти за большую собаку. Конюх, оказавшийся тогда почти рядом со мной, показал мне на них и сказал негромко:

— Медведи, видите? Ничего, проскочим. Сейчас не тронут, хотя медведи тут неспокойные. Ягод сейчас много. Главное, чтобы лошадей не напугали — понесут.

Лошади только немного волновались, слегка жались друг к другу. С оленями бывает хуже. Они обычно приходят в крайнее возбуждение даже от свежих следов зверя и чуть не срываются с поводов.

Что-то мне стало страшно. Анализы все же заканчиваю. Потом спешно собираюсь и почти бегу к своим.

У источника горит костер. Володя с Иваном готовят обед. Володя удивляется, что я так скоро. Одну бутылку с водой принесла с собой и расположилась делать анализ у костра.

— Замерзла, — говорю я на его вопрошающий взгляд, — вот и пришла.

По утрам уже кусты, жухлые травы, осока и нижние ветки деревьев в пышном инее. Днем все тает. А едва уходит день, земля начинает источать смертный холод. Странно, непривычно ощущение холода снизу; наступление его усиливается с каждой минутой приближения вечера и кажется неотвратимым. Похоже, что скоро может погибнуть все живое, сгореть в невидимом ледяном пламени. Мощно и неуклонно, с устрашающей силой начинает работать какой-то генератор вечного холода. Он проникает сквозь нас, кажется, пронизывает и вещи…

Мы привыкли, что земля всегда друг и защитник, укрытие от ударов и холода. В ней всегда спасение. Земля, источающая холод, — предательство. Чувство, подобное тому, когда в войну становилось враждебным небо и с него падали бомбы.

Кажется, никуда не уйдешь, нигде не спрячешься. По сторонам вздымаются мощные складки намертво промерзших исполинских хребтов. Под нами скованные холодом недра в триста — четыреста метров. Что-то похожее ощущается, наверное, при землетрясении — тоже предательство Земли.

На обратном пути у озера Аласуордах, когда мы подошли к нему, едва начало темнеть. Мороз приближался к пятнадцати градусам. Я посмотрела на часы. Они стояли. Хотелось, несмотря на начинающиеся сумерки, попытаться сфотографировать озеро. Фотоаппарат не работал. От мороза быть не могло: я держала его за пазухой. «Замерзла» и стрелка барометра-анероида. Неужели все испортилось сразу и я обезоружена? Такое совпадение.