Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 48)

Несколько южнее, в Забайкалье, такое «отепление» перевалов и водораздельных пространств выражается в том, что талики там находятся преимущественно на водоразделах, а днища долин — в мерзлоте. Здесь же в мерзлоте и перевалы.

Проводник привязал лошадей. «Уйдут и не поймаешь», — сказал он. Насыпал им в торбы остатки овса. Решили завтра, как спустимся, сразу остановиться и покормить их как следует.

О перевалах мы заговорили как-то с Шуговым, когда он собрался уезжать. Шугов, как и я, любил перевалы. Проводить его к нам в избушку-гостиницу пришел его знакомый из Якутска, случайно им здесь встреченный инженер Тихвин. Тихвину надо было, кроме того, починить свою брезентовую куртку. Мы дали ему суровых ниток, и он стал ее чинить.

Тихвин казался человеком очень городским. Было впечатление, что здесь его все раздражало.

Говорили о перевалах, о здешнем транспорте и о том, что перевалы очень высоки и круты, завалены деревьями, заболочены и передвижение по ним мучительно для лошадей. Тропы бывают хорошо протоптанные и поэтому заметные, а бывают едва видные на каменистых склонах среди лишайников.

Шугов сказал со вздохом, глядя в окно на «площадь» будущего поселка, покрытую вывороченными пнями лиственниц:

— Тропа в тайге — это прекрасно. Это путь, проложенный для тебя кем-то, путь свободный, чтобы ты шел беспрепятственно, куда тебе нужно, путь неизмеренный, может быть, бесконечный. След, оставленный человеком для человека, для людей. И для тебя тоже.

— Что за фантазия, — сказал, передернув плечами, Тихвин и поднял голову от куртки. — Все сентиментальности. Никто для тебя ничего не прокладывал. Шли потому, что им нужно было идти, а потом им было наплевать, пройдешь ты когда-нибудь или нет.

Шугов замолчал, и я, чтобы поддержать его настроение, вспомнила, как различны бывают тропы в тайге, как не похожи они друг на друга и как каждая по-своему запоминается. Тропы в мягких, сухих грунтах пойм — одни, другие — во мху таежных чащоб, третьи — по корневищам полусгоревших деревьев на опушках, и каждая из них — со своими ветрами. И как одни и те же тропы различны в разные часы дня и вечера! И еще есть тропы невидимые сейчас — зимние, нартовые, они идут по рекам и тают весной под солнцем. Такие тропы живут только в памяти и, может быть, поэтому не забываются…

Мы поставили палатку на перевале. Проводник предпочел лечь на лошадиных потниках снаружи, и это было, конечно, лучше.

Разложили костер. Костер на перевале — это удивительно. Долины гасли в темноте. Будто наш костер — это посадочный огонь и мы сигналили тем, кто должен вернуться и спуститься сюда после короткой прогулки по Вселенной, а для нас — после тысячи лет их отсутствия.

Казалось, Земли не было вовсе, была плотная черная сфера вся в звездах. И где-то внизу эта сфера, может быть, смыкалась, а может, и нет, а мы были в середине нее и скорее принадлежали этому звездному миру, чем тому, что было внизу.

Для чего, как не для размышлений, созданы вот такие ночи на перевалах, над берегами незнакомых рек, в палатке на ветках кедрового стланика, и хорошо, если с собеседником, которого пошлет случай! На этот раз собеседника у меня не было. Очень много потеряли те люди, которые никогда не были на перевалах. И на вершинах тоже. Почти всегда на перевалах дуют ветры. Теплые или холодные, слабые или бешено-стремительные, те, что сбивают с ног, и лошади тогда идут как-то боком.

Есть длинные перевалы-водоразделы, бесконечные водораздельные пространства, хребтины-гривы, «верхи». Мы ходили по ним здесь часто и подолгу. Идешь по гриве и поворачиваешь вслед за ее поворотами. И до горизонта вокруг стихия камня и неба.

Ничего не видно сейчас в темноте. Но я знаю: где-то внизу, в долинах, мутно мерцая, лежат притихшие наледи. Вечно живые, выходят там из недр земли глубинные источники.

А вокруг меня, под холодными осыпями песчаников, возникают из росы таинственные родники. Туман льнет к серым глыбам, и в их глубине уже слышится тихий, очень робкий голос первых, только что зародившихся капель воды… И кажется, что низкая жесткая трава шуршит от их тяжести. А вот уже где-то ниже по склону, постепенно набирая силу, все громче начинают журчать ломкие струи ночного горного ручья.

Ночь заполняет все. И нас тоже. Ветра нет, все замерло до граней земли и неба.

На перевалах хорошо встречать рассветы. Кто-то из писателей спрашивал своих читателей, сколько раз в жизни они видели восходы солнца, и говорил, что они много теряют, не видя рассветов. На мою долю их выпало немало. Были московские рассветы, в студенческие годы, за чертежной доской, — нужен был заработок; в горах Кавказа — в альпинистских лагерях. А после института все рассветы от Ленинграда до Тихого океана и Чукотки и от Мурманска до Батума были моими — в Арктике, в якутской тайге, в Крыму. Теперь вот здесь — рассветы и перевалы.

Незабываемы травянистые перевалы предгорий Алтая, где только колыхание травы показывает путь всадника, каменистые перевальные кручи Чукотских гор, которые ночами «стригут» длинные голубые лучи северного сияния.

Совершенно необыкновенны на рассвете перевалы Кавказа, когда на одной их стороне еще ночь и в черном небе еще висит блестящая луна, а на другой, где-то за Эльбрусом, уже восходит солнце. И сам Эльбрус, и все снежные вершины на сто километров вокруг стоят как бледно-розовые призраки, парящие под светлым небом, будто появляющиеся из клубов сизо-розовых туманов и облаков под ними.

Вот и сегодня я увижу еще один рассвет на перевале.

Почему человека влечет простор и широта горизонта? Может быть, свобода, необжитость и новизна каждого шага, каждого куста и камня? Все, что видишь, — все эти реки и долины, броды и перевалы, ночи и рассветы — все проходит через тебя, как поток крови, и рождает мужество и жизненные силы. Может, это?

НЕИЗВЕСТНЫЙ

Опять болота. Впереди за вьючными лошадьми мелькает рыжая шапка проводника. Дым от его закрутки, цепляясь за ветки, добирается и сюда. Подвижный молодой парень, рыжий, как и его шапка, худощавый, из местных охотников.

Идем по долине, где особенно ярки проявления вечной мерзлоты. Опять трещины, на дне которых свободно может лечь человек; опять бугры, поросшие травой, голубикой и мелкими кустиками шиповника. Кое-где кустики расщеплены разрывными трещинами пучения.

Неожиданно начались травянистые сухие поймы с высокими, чуть не в метр высоты, жесткими травами, выжженными солнцем. После трав вошли в сухие маревые «заповедники». Кочки — высокие, тонкие, лошади по грудь — качаются от неустойчивости. На каждой — пышный султан жухлой осоки, веером разваливающейся в стороны, как листья пальмы. Если кочку разрезать, будет видно, как кверху поднимается пучением слой серого иловатого суглинка. Нижняя часть кочки в мерзлоте.

Лошади опускают морды в эти жесткие волны и даже что-то схватывают там зубами. Невидимая тропа крутит между кочками по сухому, будто утрамбованному дну. Я задеваю кочки стременами и поджимаю ноги, чтобы не тормозить хода лошади. Хорошо, что в жару все высохло. Болотистые мари тягостны необыкновенно.

Над зарослями ивы мелькает темно-голубой силуэт хребта Сетте-Дабан (мы уже на правой стороне Аллах-Юня). Хребет вздымается почти до двух тысяч метров и сложен известняками силура и девона, то есть отложениями того же палеозоя, что и покинутые нами на том берегу песчаники и глинистые сланцы (на северном пути маршрута мы снова с ним встретимся).

Целый день шли в полосе свежих стремительных ветров, дующих с западных вершин этих хребтов.

Наконец оставили долину, свернули на приток и долго блуждали там в тайге в поисках нужной нам тропы, переходили вброд мелкие ручейки, карабкались на откосы, шлепали по мелким болотцам и часто оказывалось, что все это зря, что тропы никуда не ведут или ведут к какому-нибудь разваленному стогу сена, забытому с прошлого года заготовителями, к полуразрушенной избушке, одной из тех, в которых мы всегда ночуем, или к старому, заброшенному ключу, где еще валяются потрескавшиеся лотки и есть следы уединенного жилья человека, искавшего здесь свое счастье.

Перебираясь через поваленные лиственницы, пытаюсь с лошади достать рукой до верхушек их обгоревших, растопыренных в разные стороны корневищ высотой не менее двух с половиной метров.

Несмотря на усталость, я понимаю, что и блуждать здесь, искать и находить — все это значит познавать этот край. И радоваться всему — и этой речке, щедро усыпанной желто-красными пятачками неразменного золота осени, и красноталу в холодном тумане где-то в стороне над обрывом, и глубокой и влажной зелени мха, в котором я тону по колени, спешиваясь временами и переходя от дерева к дереву со своим описанием маршрута.

Там, где несколько троп пересекалось и казалось, будто они завязаны в сложный узел, проводник слез с лошади и, избегая глубоких колдобин с водой, пробрался ко мне. Похлопав коня по усталой морде — конь, не привыкший к ласке, дернулся, — он сказал виноватым голосом:

— Ну, вот, теперь не собьемся. Все в порядке. Корягу приметную увидел. Если теперь пойти направо, — он показал, — то через полчаса хода будет избушка, для ночлега подходящая. Я в ней ночевал. А налево тропа к моему дружку, охотнику здешнему, я-то сам ведь не местный, вот и путался. У меня к дружку дело большое. Коли не возражаете заночевать вдвоем со своим Владимиром в той избушке, я на ночь к другу подамся. Ну, а вьючных лошадей с собой возьму, чтобы вам не возиться. А утром пораньше приду. Как?