Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 47)

В первые дни войны Михаил Иванович дважды был тяжело контужен взрывами бомб прямого попадания в его дом.

В письме к одному из своих учеников, за год до смерти, перед эвакуацией из Москвы, Михаил Иванович писал: «Мне все-таки хотелось бы провести мерзлотоведческий корабль через все бури современности и пустить его способным к плаванию в океане бесконечных достижений науки».

Болезнь прогрессировала, и осенью он выехал в Ташкент. Почему в Ташкент, почему не на какую-нибудь из мерзлотных станций института? В Ташкенте летом было жарко, душно, тяжко. Но в Ташкенте были Прасоловы, знакомые почвоведы; они навещали его, когда он был в больнице. Была рядом и помощница — лаборантка Е. А. Кирсанова, добрый, молодой, искренне преданный ему человек. Михаил Иванович работал до самого последнего дня, подготавливая к изданию работы, следил за деятельностью института, экспедиций и станций. Это она, его помощница, записала о нем: «…и в последние свои дни он духовно горел прежним огнем, восторгал и влюблял в себя всех, кто с ним сталкивался, был по-прежнему требователен к себе и к окружающим, и так же не мирился со всем непорядочным и нечестным…»

Мерзлотоведов около него не было. Никого. Мерзлотоведы были в специальных экспедициях или на фронтах Великой Отечественной войны. Не было и близких его сердцу пейзажей страны мерзлоты, привычной свежести родной стихии.

Болезнь обострилась. Было трудно с продуктами. Силы с каждым днем гасли. Через весь город, на окраину, он ездил к Прасоловым в переполненных трамваях, никогда не входил в них с передней площадки и с возмущением отвергал советы: «Там инвалиды должны ездить, я же не инвалид».

Он жил на даче, потом снова был в больнице. Не помогла и «здоровая мужицкая натура», как любил он говорить о себе. Очень больной и слабый, он умирал одиноким в солнечном декабрьском Ташкенте. Еще висели листья на ореховом дереве перед его окном. Он видел, как они падали на подоконник и смешивались с золотыми зайчиками его последнего солнца.

НЕПОЙМАННЫЕ МЕЛОДИИ

Сверху, с выступа скалы, бугор казался маленьким. Булгуннях это или гидролакколит? Гидролакколит почти всегда «сидит» на выходах глубинных восходящих источников.

Бугор оказался довольно большим, метров двадцати в диаметре, плоским, высотой до трех метров. Видимо, гидролакколит. Мы обошли его вокруг и с другой стороны увидели широкий разрыв — вход по трещине в ледяное пустое чрево, из которого давно вытекла вода и вышел сжатый воздух. Трещины широкие и разрывы, наверное, были звучными.

Трещина — как рана в зеленом боку, покрытом низкой травой и пушицей. Изнутри тянет сыростью и мокрой землей. Бугор стоит на надпойменной террасе. Грунт под бугром явно доступен высоким, хотя и редким паводкам, и, по-видимому, река время от времени питает его водой снизу. А может, и со склона стекает небольшой ключик.

В разлом можно войти. Я послала Володю за термометрами и стала осторожно протискиваться внутрь. Пришлось слегка нагнуть голову. Крутой ледяной свод. Сумрачно, почти темно. Студеный подземный воздух. Дневной свет из трещины, занавешенной травой, пробивается меж отдельных травинок в стороны маленькими и короткими лучиками.

Слои льда над моей головой идут параллельно, как в слоеном пироге. Зажигаю фонарик — белый слой, серый, опять белый, весь наполненный застывшими, вмороженными снизу вверх цепочками воздушных пузырьков, оставшихся после замерзания воды.

Я стою в том месте, где в пироге должна быть начинка. Начинкой были вода и воздух. Когда бугор треснул, они со страшным грохотом вырвались наружу.

Такие бугры могут расти год и десятки лет и остаться потом уже в неизменном состоянии на сотни и тысячи лет. Потом — это в том случае, когда перемерзнут или исчезнут питающие его источники. Подмерзлотные воды пробираются к таким буграм в постоянной и трудной борьбе со сжимающими их ледяными массами. Только кое-где отогреваются они по дороге — близ какого-нибудь межмерзлотного талика, около теплой струи газа, около радиоактивного очага — и снова передвигаются вверх, в неизвестность, под влиянием упорной силы действующего напора, против силы тяжести, против извечного закона Земли и в то же время по закону Земли, ибо все, что в ней, — все ее законы.

И когда, изнемогая, почти у цели, под самой поверхностью, схватывает их мороз, превращаются они в ледяной корень. Он закупоривает временно или навечно выход глубинной воды.

Гидролакколиты ищут и геологи, составляя карты. Геологам нужны глубокие тектонические трещины, на которых такие гидролакколиты «сидят» цепочками, в ряд.

В Забайкалье гидролакколиты имеют диаметр более восьмидесяти метров и высоты достигают двенадцати. На Чукотке и в Западной Сибири они встречаются и значительно больших размеров.

Особенно много гигантских гидролакколитов на Аляске, в Канаде и в Гренландии. Диаметр их там до полутора километров, а высота — до пятидесяти метров. Называются они там по-эскимосски «пинго».

В дельте реки Маккензи, в Северной Канаде, на каждые десять квадратных километров насчитывается до восьми — двенадцати пинго.

Возраст некоторых пинго Аляски по радиоуглеродному методу определен до десяти тысяч лет! Но хотя значительная часть пинго современна, то есть возникает и растет на глазах, происхождение самых больших и древних экземпляров остается загадкой. Как, при каких условиях возникли эти таинственные северяне? Какая катастрофа создала ту невероятную стужу, которая дала им начало и бурный рост?

Бугор, в котором я нахожусь, может простоять и десяток лет и может однажды в очень жаркое лето растаять совсем и просесть, а потом когда-нибудь возникнуть снова. Здесь же или поодаль. В устьях рек такие бугры, но уже сезонные, образуются каждый год и почти каждый год тают. От этого местность там будто перепахана гигантским плугом.

Под ногами ледяной пол. Небольшие бугорки песка, лужицы воды. Что-то дрожит в глубине свода, какое-то едва заметное, тихое сотрясение доходит до меня, и наконец короткое эхо тонко роняет свои осколки: «Тинн…тонн…танн…тонн…»

И снова тишина. Потом опять тихая, едва заметная, но все усиливающаяся дрожь и это — «танн…тинн…тонн…».

Удивительная мелодия маленького подземного мира. Сколько во всем неоткрытого! Сколько мелодий рождается в недрах пещер, в одиночестве старых скал, в покинутых долинах, где бродят пронзительные черные ветры. Когда-нибудь люди будут передавать не только звуки, но и внутренний настрой этой неизвестной нам музыки особым, сейчас еще неведомым нам языком.

В мире звучат непойманные мелодии и никем еще неслыханные голоса. Влекущая таинственность неоткрытого вокруг нас во всем — в науке с ее безмерно расширяющимися границами, объемом и глубиной; в искусстве настоящего и будущего и даже прошлого, которое всегда будет пересматриваться и перенастраиваться для человека заново. И все — внутри нас. Такие дары мы носим не чувствуя их и не отягощаясь ими.

Мы поднимаемся от реки на террасу и огибаем скошенный осенний луг. Вечереет, и резко пахнет сеном. Вдали видны округлые копны.

Мы торопимся. Скоро стемнеет, а ночлега еще не видно. Тропа хорошая, и лошади идут уверенно. Сворачиваем слегка влево. Володя почему-то выходит из общего строя и двигается чуть вправо. Я его не спрашиваю. Но Володя все заворачивает вправо по стерне, будто вообще решил ехать своей дорогой. Похоже, он даже поторапливает свою лошадь, потому что она прибавляет шаг, энергично трясет головой и трусит вперед все увереннее.

— Куда вы? — кричу я ему, видя, как он явно и твердо от нас удаляется. Что-то не то с ним.

Володя ничего не отвечает, даже голову не поворачивает. Что за чудеса?

— Володя, что с вами, куда вы? — кричу я снова. Лошадь его уже бежит, как-то подскакивая.

— Иван, Иван…

Проводник оборачивается. Он смотрит вслед Володе, прищуривается и с досадой хлопает себя по колену.

— Ась, дьявол, — ругается он и поворачивает свою лошадь. — Не он же едет, она его везет, куда ей надо! — Он страшно рассердился. — К копне она идет! Вот что. А он ничего не может с ней сделать. Она знает, куда ей надо.

В самом деле, лошадь самой кратчайшей дорогой стремительно, пока ее не остановили, приближается к копне, а Володя сидит на ней как куль с картошкой. Лошадка решила вознаградить себя хоть немного за трудного седока.

До копны она все же добралась. Оторвать лошадь от сена Володя тоже не смог. Иван подъехал к копне, и я видела издали, как он сердито схватил лошадь под уздцы и, взяв в руки повод, повернул ее за собой. Володя сидел, будто бы ничего и не произошло.

ПЕРЕВАЛЫ

Перевал в пути — проверка сил. Очень заманчиво сравнить горный перевал с жизненным, что обычно и делают. Но если бы к жизненному перевалу можно было так же подготовиться, как к горному! Еще есть перевалы — внутри себя. Преодоление себя.

Кроме геологов и всех людей «бродячих профессий» есть еще люди, будто созданные для перевалов, которые и жизни своей без них не мыслят, — это альпинисты. Радость преодоления, радость победы, радость очень близкого, нередко на грани смерти, товарищества.

Я каждый раз ловлю себя на том, что облегченно вздыхаю и радуюсь, когда перевалы позади.

Сегодня нас на одном из перевалов захватила ночь. Высота над уровнем моря — более тысячи метров, над долинами — раза в три меньше. Собственно, мы уже видели, что нам засветло этот перевал не одолеть. А спускаться отсюда в темноте рискованно. Проводник вспомнил: наверху из-под россыпи песчаников где-то поблизости должен выходить маленький ключик, значит, будет чем напоить лошадей и чем наполнить чайник. К тому же здесь из-за континентальности климата перевалы почти всегда теплее долин. Идя гривами по вечерам, всегда чувствуешь, как снизу тянет холодом.