Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 46)

САМЫЙ МОЛОДОЙ МЕРЗЛОТОВЕД

Я знала его уже седым и совсем не молодым — Михаила Ивановича Сумгина, основоположника нашей науки. Но душой, энергией, любовью к новой науке он, несомненно, был самым молодым из всех, кого я знала, — из его первых, тогда еще тридцатилетних, учеников, и нас — из следующего «призыва», только что ушедших из юности.

Это был удивительный, необыкновенный человек, фанатик и подвижник науки. В прошлом — студент-революционер, потом — ссыльный, затем — ученый.

Есть люди-вехи, которые для встретившегося им человека знаменуют этапы пути, может быть, направляют поступки. И есть люди-маяки, которые формируют судьбы и «светят» потом этим судьбам всю жизнь. Михаил Иванович был и вехой и маяком. Встречи с ним не могли пройти бесследно. Он заражал собеседника своим энтузиазмом и оптимизмом.

Много лет назад, в 1911 году, после ссылки, в сибирской тайге он впервые столкнулся с вечной мерзлотой — явлением природы, сильно его поразившим, казавшимся таинственным и непонятным. Интерес к этому необычному явлению не только не угас потом, но разгорался все больше и больше. Особенно он обострился, когда на его глазах проходили все беды строительства Транссибирской железнодорожной магистрали. Ученые и инженеры не знали еще природы основных мерзлотных процессов и не умели строить на мерзлоте. Это послужило большим стимулом для действенной, активной натуры Сумгина. Со всем пылом начал он изучать вечную мерзлоту.

В 1927 году Михаил Иванович написал о вечной мерзлоте первую, основополагающую книгу.

Можно написать книгу умную, хорошую, со свежими мыслями и идеями, и книга эта вольется, как живой ручей, в реку той науки, в которую этот ручей должен впадать. Но есть книги-истоки, которые, вбирая в себя все самое первое, всю влагу, что насыщает землю, основные соки земли, создают большую реку.

Такую книгу написал Михаил Иванович Сумгин. Он посвятил ее человеку, тоже сыгравшему в его жизни роль маяка:

«Книга эта посвящается мною

профессору НИКОЛАЮ ИВАНОВИЧУ ПРОХОРОВУ,

который в амурской тайге среди вечной мерзлоты

зажег во мне страстное желание

разгадать загадку этого русского сфинкса.

Профессор Прохоров, один из руководителей Зейской переселенческой экспедиции, был тем человеком, который помог Михаилу Ивановичу перебраться после Тобольской ссылки в Амурскую область, где началась его научная деятельность по изучению вечной мерзлоты.

Только человек большой духовной и умственной энергии, сильной воли, великой доброты и страстного доброжелательства к людям, каким был Сумгин, мог начать свое великое дело, воспитать учеников и передать им по наследству свою любовь и желание изучать «русского сфинкса».

Глубоко образованный, с великолепной памятью, умный, добрый и благородный, он очень любил людей. Он был самым молодым по горячности отношения к делу, отстаиванию своих воззрений, по ярости борьбы с противником, по восторженной радости, с какой встречал каждое новое явление и новый факт, льющий иной свет на уже известное. По той всепоглощающей увлеченности и безмерному, постоянному любопытству ко всему, связанному с мерзлотой. С мерзлотой, которая взяла всю его жизнь и которую он называл поразительным явлением. «Вы знаете? — Палец вверх, будто прислушивается к чему-то. — Это ведь уди-витель-нейший феномен!»

Отстаивая свое мнение или какое-то дело, которое он считал правым, нужным, полезным, Михаил Иванович отдавал себя его защите со всей энергией, так, будто это дело было тем единственным, которое волновало его всю жизнь и которое он призван выполнить.

Он видел большое будущее своей науки и ее громадное государственное значение. Ради этой науки он отказался от всего личного, чисто человеческого, без которого человеку всегда трудно. У него не было жизни после работы. Его жизнью была его работа. Очень цельный, очень искренний, он отлично понимал, что делает и что создает и ради чего от всего отказывается.

Когда-то он был очень красив. Со старых фотографий смотрит тонкое, одухотворенное, очень интеллигентное лицо и вдумчивые большие глаза этого сына мордовского крестьянина. Он и остался красивым — и душой, и сердцем, и отношением к людям, к науке, поведением в жизни.

Михаил Иванович был невысок ростом, немного сутул, вернее, не сутул, но производил такое впечатление оттого, что ходил как-то чуть-чуть наклонившись вперед. Добрые глаза, добрый голос. Необычайно прост в обращении со всеми, очень доброжелателен. Скромно одет: какой-то невзрачный пиджачок, косоворотка, часто брюки вправлены в сапоги.

Но Михаил Иванович был удивительно нестандартен, и эта нестандартность бросалась в глаза сразу. Он был нестандартен во всем — в разговоре, очень своеобразном, в оригинальности мыслей, в остроумных, метких сравнениях.

Говорил он с жаром, с необыкновенной увлеченностью, очень образно. Голос его временами по-мальчишески звонко срывался. Любил народные поговорки, пословицы. Мысли, которые люди обычно высказывают примелькавшимися, стертыми фразами, в языке Михаила Ивановича как-то обновлялись и приобретали свежее звучание и смысл. Покоряла его эрудиция и научная содержательность разговора.

Когда он молчал, была в его лице странная, не подходящая к его неуемной, горячей натуре тишина, какое-то непомерное спокойствие. Но все это мгновенно исчезало с первым его словом.

Говорил он всегда охотно, искренне, радовался интересу собеседника. Держал себя со всеми как с равными, с удовольствием помогал всем своими знаниями, но пользовался всяким случаем и учился у других, в том числе и у молодых.

Образ Михаила Ивановича сложился в моем представлении с первой встречи, таким же он в моей памяти и остался.

Помню Михаила Ивановича на совещаниях и конференциях, порой очень бурных, в его спорах с идейными противниками. Естественно, он был организатором и душой всех этих совещаний и считал их истинным праздником мерзлотоведов.

Были очень уютные, «камерные» заседания — еще в Комитете по вечной мерзлоте, а потом в институте, по четвергам, с научными докладами. Их делали иногда приехавшие из дальних мест, из страны мерзлоты. В перерывах немолодая, милая и спокойная женщина, уборщица Анна Константиновна, разносила на подносе чай и сдобные сухари или какое-то полудомашнее печенье (деньги на чай и сухари давал, оказывается, Михаил Иванович).

Он очень радовался статьям, книгам и диссертациям сотрудников и всех занимающихся мерзлотой, активно помогал этому, поддерживал дух исследования в каждом, оценивал любой, даже совсем небольшой, успех. Но всегда говорил, что главное в научной работе не степени и звания, а существо дела, горение и стремление к познанию. Ученый обязательно должен сомневаться! Обязательно! Человек может быть ученым, если он способен сомневаться.

Деятельность Михаила Ивановича была неустанной и многообразной. Он писал научные книги и статьи, популярные издания и брошюры, читал лекции в высших учебных заведениях Москвы и Ленинграда, делал доклады везде, куда бы ни приезжал, консультировал у себя и в различных учреждениях по всем вопросам строительства. «Ни дня без строчки нового текста!» — эта поговорка трудолюбивых древних была и его девизом.

Во многих учреждениях к тому времени возникали отделы и группы, занимающиеся мерзлотой в прикладных целях. Михаил Иванович принимал во всем этом самое близкое участие, координировал научные исследования, руководил разработкой программ и созданием методических руководств. Организовывал экспедиции в Якутию, Забайкалье, на Кольский полуостров, на Европейский Север и участвовал в них сам. Под его руководством начали выходить «Труды Института мерзлотоведения».

Это было научным подвижничеством.

Михаил Иванович был очень нетребователен в быту и жил постоянно в близкой ему семье академика Прасолова, в скромной комнате с простой железной кроватью, столиком и полкой с книгами. Вся его жизнь ученого проходила в стенах созданного им учреждения.

При всем своем «парении духа» и высоком настрое жизни аскета Михаил Иванович был очень «земным». Он вникал во все, до мелочей. Все нужды сотрудников были его тревогами и заботами.

Душевная простота Михаила Ивановича и его скромность были необычайны. Помню, Михаил Иванович был тогда уже доктором наук и заместителем директора института (директором был В. А. Обручев). Я как-то пригласила его прочесть лекцию о вечной мерзлоте сотрудникам одного из отделов Главсевморпути, где тогда работала. За полчаса до назначенного времени я попросила своего товарища спуститься вниз, встретить Михаила Ивановича и проводить его к нам на четвертый этаж. Товарищ пошел, но тут же вернулся и сказал:

— Послушай, а что это за человек сидит здесь на лестничной площадке, ну там, где свалены сломанные стулья? С бородкой, пожилой такой, и пишет что-то. Он уже давно там, я его видел.

Михаил Иванович действительно сидел на одном из сломанных и перевернутых вверх ногами стульев, низко склонившись над тетрадкой, и что-то писал. Мне стало неловко, я спросила, почему же он не зашел в комнату, ведь мы его ждем. Он ответил: «Я пришел немного рановато и не хотел мешать товарищам, а мне завтра выступать на одном совещании, так вот я пока подготовил тут немножко это выступление».