Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 4)

Из кустов мне навстречу выползают ветвистые струи тумана.

Ощущая усталость, я все же понимаю, как я сразу разбогатела. У меня теперь две радости: одна — делать свое кровное, наинужнейшее, наиближайшее дело и вторая — смотреть, познавать, впитывать, думать. Вокруг такое, чего нигде больше не увидишь.

Этих радостей должно хватить на то, чтобы преодолеть все трудности, которых будет много на пути: скучные и утомительные представительства на приисках, сложности с транспортом, возможные неудачи с наймом рабочих. Но есть и третья радость — встречи с новыми людьми.

Дела устроились, как и следовало ожидать, быстро, хотя о нашем приезде никто ничего не знал. Помогла моя «охранная грамота» — письмо от Управления приисков в Якутске с просьбой помогать мне и содействовать во всем.

НА ОСТРОВЕ И НА БЕРЕГУ

Отсюда нам ехать вверх по Юдоме в лодке, «запряженной» конями. Но лодки пока нет, может, она где-то застряла на перекате, а мы теряем дни, хотя я и стараюсь использовать время для работы.

Вся местность вблизи поселка от пучения грунта в плоских буграх-увалах высотой пятнадцать — двадцать сантиметров. Бугры оконтурены тонкими, невидимыми под травой трещинами.

У меня вроде вполне ясные и в то же время не совсем определенные задачи: предварительно, или, как говорят, рекогносцировочно, обследовать территорию и составить представление о мерзлотных и гидрогеологических условиях района западных склонов хребта Джугджур, то есть о типе и характере залегания вечной мерзлоты и движения подземных вод, которые здесь скудны и во многих случаях полностью перемерзают.

Нужно выяснить также возможность снабжения приисков водой — для питья и хозяйственных нужд, для промывки золота и оттаивания мерзлого грунта, без чего золота не добудешь. Уточнить способы передвижения экспедиций более широкого масштаба. Ставлю себе цель побывать, если удастся, и на севере и на юге района, потому что все эти места для мерзлотоведов — «белое пятно».

Предполагается, что я буду использовать горные выработки приисков — шахты, штольни, глубокие шурфы, «разрезы», то есть участки разработки долин бульдозерами, — и дополнять их своими небольшими шурфами, которые будет проходить Володя.

Итак, основные пути работы: просмотреть на приисках геологические архивы, чтобы отобрать наиболее интересные для посещения объекты; опросить людей — рабочих, маркшейдеров, геологов, мастеров, всех, кто каждый день видит и наблюдает мерзлоту, и провести свои исследования.

В геологическом отношении район изучен очень хорошо. Еще бы! Искали золото. Составлены геологические и геоморфологические карты. Но гидрогеологов и мерзлотоведов здесь не было, и поэтому я намечаю вести маршрутную мерзлотно-гидрогеологическую съемку, определять химический состав воды источников, подземных потоков, рек, ручьев и озер.

Задача моя и трудная и нетрудная. Нетрудная потому, что сроки моей работы ограничены так называемой нештатной зарплатой, то есть свободными деньгами, которые я могу выплачивать частным лицам, например, за вскрытие закрытых и временно оставленных шахт. Выйдут деньги — конец работе. Кроме того, я фактически одна, а с одного человека, да еще в таких условиях, много требовать трудно.

С другой стороны, моя задача очень трудная, и в этом нет противоречия: сроки работ ограничены, через два — два с половиной месяца начнется ледостав, а мне до него надо выйти в низовья Алдана, переправиться через Алдан, Амгу и Лену, чтобы попасть в Якутск, не ожидая зимника у Охотского перевоза. Я намереваюсь прийти к нему по Белой. Условия работы очень тяжелые. Получается, что я вольна сделать и много и мало. Все на мое усмотрение. Но мои работы должны послужить базой для дальнейших исследований, а мои соображения — прояснить многие насущные вопросы развития края.

Живем мы в «гостинице» — единственной общей комнате, где постояльцы исключительно мужчины. Хозяйка — миловидная и женственная хромоножка, со светлым, улыбчивым лицом и чуть затуманенными ласковыми глазами. И с этой своей не сходящей с лица, неразгаданной улыбкой Джоконды, почти не поворачивая горделивой головы, она объясняется с коренастыми бородачами «приискателями» на их чисто мужском языке так, что они почтительно замолкают.

По поселку бродят старатели, приехавшие откуда-то на сутки-другие. Внешне они театрально живописны в своих широченных, в глубоких сборках штанах, прихваченных на щиколотках. На такие штаны, говорят, идет до пятнадцати метров ткани.

Лодка нам мерещится в каждом всплеске реки, мы часто смотрим на каменистый берег и вверх по течению, в сторону призрачных хребтов. Все в поселке знают, что мы ждем лодку, и у гостиницы то и дело появляется кто-нибудь из местных жителей с новостями. Первым пришаркал сухой, как тарань, старик и, приложив к уху ладонь, прокричал, что, слыхать, лодка пришла: «Гляди, не упустите»; появилась женщина с ребенком, смущенно расспрашивала, «как там на Большой земле», и сказала, что кони вороные с белыми ушами уже давно стоят, вроде отдыхать уже отправлены; прибежал веснушчатый мальчишка, долго молча стоял, повернув внутрь носки башмаков, ковырял в носу и смотрел, как мы ели всухомятку бутерброды с сыром, принимал угощение и, уходя, сообщил, что лодки под берегом и вот-вот уйдут.

Мы сначала срывались и бежали узнавать, потом уже ходили не торопясь, а под конец только отмахивались. Добрые люди старались облегчить наше тягостное ожидание.

Исконного, коренного населения здесь нет. На приисках народ приезжий, с Большой земли, кто по договорам, а кто приехал на свой страх и риск, нередко с семьей. Немного к северу кочуют со стадами оленей якуты, иногда зимой спускаются с гор юкагиры. Они пригоняют большое количество оленей для перевозки грузов и на мясо.

Вечером появился глиссер — легкий, серебристый, быстрый, но в нем мне предложили только одно место, а Володю с имуществом обещали перебросить с первой же оказией. Я, конечно, отказалась.

По бревнам, перекинутым через протоку, я хожу на ближний песчаный остров. С южной стороны его от тепла застоявшейся в затонах речной воды и от солнечных лучей мерзлота сверху оттаяла довольно глубоко. Заросли ивы высоки и густы и похожи на бамбук в наших субтропиках. С северной стороны остров скован мерзлотой, покрыт мхом и порос лиственницей.

Где-то сильно горит тайга — воздух задымлен и пахнет гарью. Дымка смягчает контуры ближних гор и почти скрывает дальние.

Протока похожа на лесной ручей. Под бревнами журчит вода и отливает золотистой, чешуйчатой рябью. В жаркой тишине — почти тридцать градусов — тонко звенят комары.

Как-то я прошла в глубь острова узкой тропкой по бурелому следом за старым дедом, бывшим лесником, к его крохотной лачужке. Живет он один, занимается охотой, огородом, ловит рыбу, собирает ягоды, имеет пса, который спит на его постели и ест хлеб с маслом из рук. Пес не породист, но храбр и силен — спас деда от медведя, бесстрашно бросившись на громадного зверя, разодрал ему морду, когда старик уже лежал в когтистых лапах. Медведь взревел, выпустил деда, но сильно покалечил пса, и пес долго болел.

— Ценней для меня человека нету, — говорит дед весело. — У меня его все охотники торговали. Ни боже мой, ни за что. Уворовать пытались, так я его застраховал на три тысячи рублей. Пусть его теперь государство охраняет, я все начальство упредил, теперь их дело…

Чтобы не думать о злополучной лодке и собрать кое-какой материал, мы ходим с Володей в маршруты; он делает небольшие закопушки, научился определять льдистость и объемный вес мерзлых пород. Работу свою считает серьезной и важной и выполняет ее старательно и аккуратно.

Володя для меня остается загадкой. Казалось бы, первоначальное смущение давно должно пройти, но он молчалив, не улыбается и на меня по-прежнему не смотрит, а если наши глаза встречаются, он тут же отводит свои.

Лодка пришла на третий день к вечеру.

В ветреную ночь мы перебираемся через Юдому в маленькой, верткой, перегруженной лодочке. Темно, небо чистое, мигают маленькие светлые звезды. Река сильно сносит лодку и кажется бесконечно широкой. Где-то на том берегу в шалаше таежного обходчика мы дождемся четырех утра, когда придут с пастьбы лошади. Нас провожает и ведет лодку маркшейдер Чуриков. Я с сомнением смотрю на его мелкую фигурку и на то, как он гребет веслами, вроде балуется, плещет, едва опуская их в налетающие волны, угадываемые по крупным всплескам. Вода шумно клокочет на уровне борта. Лодку захлестывает, не видно, сколько набралось в нее воды, но чувствуется — много.

Володя сидит на носу, подняв капюшон нашего «железного» брезентового плаща, одного из тех, что остаются стоять на земле, если из-под них осторожно вылезти.

Наконец лодка утыкается в берег, и Чуриков неожиданно громко кричит Володе:

— Эй, парень, чего сидишь, как рыбу ловишь, выскакивай скорей, бери цепь!

Володя быстро, но неуклюже поднимается, прижав к бедрам свои могучие руки, и не двигается. Лодку сносит, сильно наклоняя на один бок. Кажется, она вот-вот перевернется.

— Парень, — с изумлением и яростью вопит Чуриков, и странно, откуда у него взялся такой зычный голос — Я для чего тебе сапоги высокие дал — чтобы ты красовался на носу? Прыгай с цепью да держи лодку крепче, так тебя…