Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 6)

А так как где-то подспудно кроме первой, основной всегда наготове лежит и другая дума, другая своя гипотеза (и, может быть, не одна!), бывает, что именно она начинает преобладать, и тогда, инстинктивно чувствуя гибель первой, идешь и ищешь уже по этому другому следу, и новая эта тропа крепнет и проясняется. Мысль работает всегда на главное (его держишь в уме все время) — на толкование не объясненных пока, но известных фактов или ранее неизвестных и, может быть, впервые найденных или вдруг понятых здесь.

Погоня за собственными мыслями в пересмотре «скучных» бумаг, этот бег с препятствиями, захватывает необыкновенно, остановиться невозможно, как невозможно остановиться гончей, когда она пробегает десятки километров почти без отдыха, не замечая времени и расстояния.

Охота за скрытыми ценностями постепенно приобретает все более увлекательную направленность и смысл и поддерживается все растущим желанием ничего не упустить, захватить еще и смежные области, в которых совсем уже неожиданно оказываются такие полезные сведения, о которых раньше и не подозревал, но, странное дело, связанные с главным. Собственная задача получает тогда совсем новое, неожиданное освещение, более широкое и даже иногда дающее совсем другое направление в поисках и предположениях.

До глубокого вечера работаю я в архиве прииска.

Так вот получается, что я сейчас единственный здесь археолог на раскопках оставленной, хотя и охраняемой усыпальницы. Здесь отыскиваю и существенное, и просто любопытное. Меткие наблюдения и вдумчивые соображения часто нацарапаны на обрывках бумажек мастерами, рабочими, шоферами. Эти бумажки, докладные записки и акты вносят вдруг такую ясность в собственную догадку, что дух захватывает.

Вот история об исчезновении воды в колодце зимой. Был колодец, воды не хватало, решили его углубить. Углубили — воды не стало совсем. Куда-то пропала. Куда? Вопрос для работников приисков остался открытым; я понимаю, почему пропала вода, но мне нужно подтверждение. Перебираю записки. Вот одна — рабочего Николая Шуганова, углублявшего колодец. Днем в сильный мороз он ушел в лавку за табаком, а вернулся — уже стемнело, работу решили отложить до утра. Еще докладная записка, Сергея Суваева, о том, что на работе у колодца он в тот же день подвернул ногу и из бригады выбыл. Работы были приостановлены. Все ясно: талик под колодцем, вскрытый на морозе, стал промерзать. Мороз перехватил даже те подземные пути, которые питали его до углубления.

После полного исчезновения воды последовало распоряжение руководства прииска снова углубить колодец методом «проморозки»! Есть такой способ земляных работ в вечной мерзлоте, часто он применяется при рытье котлованов под фундаменты, а при незнании — и в колодцах: чтобы не мешал приток воды, талый, насыщенный водой грунт оставляют промерзать, потом верхний слой снимают кайлой и снова оставляют промерзать, пока не достигнут нужной глубины. И никто здесь не знал, очевидно, что колодцы проходить таким методом нельзя. Подземный поток промерз полностью, или, как мы говорим, мигрировал, то есть отклонился в сторону, туда, где осталось живительное тепло реки́ или бокового, берегового, талика. Вот и заговорили немые акты и бумажки.

И так открылось мне многое. Как составить себе представление о распределении мерзлоты и таликов в той или иной долине? По шурфам, по записям о них: на какой глубине и когда встречена мерзлота, талики, приток воды, его продолжительность, количество излива или откачки. И я тщательно слежу по шурфжурналу, когда вскрыли мерзлоту, когда вошли в межмерзлотный талик, когда его прошли и снова погрузились в мерзлоту…

Важны все даты, все «начала» и «концы» работ, их продолжительность. По датам сужу, насколько достоверно все записанное. Если летом долго проходили шурфы в мерзлоте, наверняка грунт за это время протаял, и я уже не верю указанной малой мощности верхнего мерзлого слоя и отбрасываю этот материал. Задержались почему-то с зимней проходкой шурфа, и я не верю, что слой вечной мерзлоты так толст, как записано. Под мерзлотой мог быть талик, и он маг промерзнуть от этой задержки, как промерз колодец. Тоже отбрасываю. Каждый шаг на контроле. Отбираю только совершенно надежное, чтобы можно было делать выводы.

В архивах я нашла немало сведений о подземных льдах, источниках, буграх пучения, наледях и таликах. Оказалось, что отложения долин часто «нашпигованы» таликами, которые зимой же промерзают.

В архивах осталось многое в стороне от любознательной и пытливой человеческой мысли, вероятно, потому, что каждый исследователь выискивает там только свое, и золотые крупицы «чужого» попадаются ему попутно, случайно, и не самые крупные, и он не в состоянии поэтому оценивать в полной мере значение таких находок для своего дела. Если бы все, что находится в архивах (и в книгах!) было полностью просмотрено, обработано, продумано и проанализировано, наверно, половина или треть новых работ и исследований была бы не нужна.

Из истории исследований этих мест я сделала для себя кое-какие выписки. Кроме случайных людей, ходивших Охотско-Якутским трактом и, возможно, пробовавших мыть золото, впервые разведку на него здесь вел, как будто, Сибиряков в 80-х годах прошлого века. По сведениям — неудачно.

Перед первой мировой войной работали отдельные геологи, но сильного «золотого» резонанса это не дало. Промышленное золото было обнаружено в начале 20-х годов. До начала 30-х годов был перерыв, а с 1931 года работы велись более широким фронтом. В западном предгорье Джугджура, в среднем и нижнем течении Юдомы работали специальные тресты. Было положено начало разработкам в Аллах-Юньском золотоносном районе.

1934—1938 годы были годами интенсивных исследований долин и хребтов комплексными экспедициями. Всего было более сорока экспедиций: геологов, геоморфологов, ботаников, разведчиков. Многие работали по нескольку лет, вели исследования и позже. Эксплуатация приисков началась на Аллах-Юне в 1938 году, на Юдоме в 1942 году.

Было написано большое количество отчетов и научных исследований, многие из которых опубликованы. Но так сложилось, что вечной мерзлотой не занимался никто, и, как пишут, «в мерзлотном отношении район не освещен». Случайные определения температур горных пород в шахтах проводились без должных правил, и результаты поэтому ненадежны, так же как и выводы, сделанные на уровне раннего периода развития мерзлотоведения.

Архивы подсказали мне, как построить маршрут, чтобы посетить наиболее интересные объекты. Так, оказалось, что в долине Юдомы, в надпойменной ее террасе, лежат мощные подземные льды толщиной до восьми метров и протяженностью с километр. По данным разведочных шурфжурналов, я вычертила разрезы надпойменной террасы, и передо мной четко вырисовывались фигуры льда среди мерзлых пород — вытянутые, сплюснутые и раздутые, почти все соединяющиеся между собой. Я обязательно пойду туда.

В архивах же я нашла и сведения о долинах со значительным количеством таликов и с выходами источников — правда, небольших. От посещения мощных незамерзающих источников пришлось отказаться из-за их удаленности от нашего маршрута.

Теперь уже можно приступать к более близкому знакомству с вечной мерзлотой этого края. Что-то она нам покажет? Мы начинаем с Володей делать продолжительные маршруты во все стороны от прииска.

НОЧНОЙ ДОКЛАД

Ветер за бревенчатыми стенами рвет деревья и ломает сучья. Я лежу в избушке на трех досках, оставшихся от нар. Свист и гул в вершинах деревьев временами переходит в многоголосье ворчливых переборов ручья, на берегу которого стоит таежная избушка. Она уже не первая на нашем пути — такой крепенький грибочек, не сломаешь.

Мы могли бы раскинуть палатку, но в этой тайге, с ее «золотым» прошлым, всегда можно рассчитывать хотя и не на ахти какое жилье, но все же со стенами, крышей и дверью, а иногда и засовом. Это хорошо, потому что медведей, говорят, много, и не пугливых, а весьма активных.

Избушка стоит почти на большой дороге, на хорошо протоптанной тропе, по которой иногда проходят вьючные лошади, развозящие по приискам почту, продукты и кое-что из товаров. Основное доставляется зимой автомашинами по замерзшим рекам.

Избушка занимает положение корчмы на старых дорогах российского юга, в ней иногда ночуют, и, видимо, поэтому она сохраняет почти жилой вид — без щелей, с хорошей дверью и целой печкой; однако нары кто-то наполовину разобрал и сжег — признак того, что ходят здесь не только истые таежники, но и «штиблетные бродяги», по определению нашего проводника Ивана Семеновича.

В маленьком окошке без стекол, ничем не защищенном, смутно угадываются черные стволы и мятущиеся ветви деревьев. Ветер приносит через окошко запахи ночи и влажных листьев.

Под такое сопровождение хорошо спится. Ветер не убаюкивает, а скорее берет на крылья. Но спать нельзя — на завтра назначен мой доклад на соседнем прииске, из которого мы ушли в маршрут всего на один день. Меня попросили рассказать о вечной мерзлоте и о том, как она выглядит в других местах.

Надо продумать этот доклад, вспомнить самое главное и еще — не «заскучить до смерти» слушателей, как выражался сторож в Якутске, который посещал иногда наши доклады, когда дежурил.