Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 7)

Но говорить о главном — это значит свернуть с тропки рассказа-повествования в сторону, в науку, в чащу, из которой трудно вылезти. Один шаг, второй, дальше, еще дальше. Жаль, что Володя забыл листки Тани. Я не знаю, что она там написала, может быть, мне они помогли бы сейчас.

Рассказывать я буду всем, кто захочет прийти, — техникам, маркшейдерам, старателям, работникам конторы и бухгалтерии. Но сначала надо представить себе все то, о чем я хочу говорить, и вспомнить те места, где была.

Карта нашей Сибири, когда я думаю о ней, в моем представлении совсем живая. Она для меня не бумага, раскрашенная в разные цвета, а реальные пути жизни — с горами, тундрой, равнинами, озерами и реками, ночевками, людьми, разговорами, многодневными переходами; она полна то стужи, то незаходящего летнего солнца, то снежных вихрей, то незабываемой тишины.

На карте я вижу крупно заштрихованную зону вечной мерзлоты и ее южную границу, очерченную толстой черной линией. Все, что к северу от этой линии, до Ледовитого океана и дальше, — владения нашей хозяйки мерзлоты.

Южная граница мерзлоты начинается восточнее Мурманска, где-то к северу от Архангельска, у Белого моря, на полуострове Канин, «отрезает» от него верхушку, потом медленно и неуклонно спускается к югу, пересекает Урал, по Западной Сибири сопровождает шестьдесят пятую — шестьдесят шестую параллели, шагает через Енисей и, следуя его восточному берегу, спускается по карте прямо к югу. Красноярск остается в стороне, граница отклоняется к Иркутску, но обходит и его с востока, идет до нашей государственной границы и исчезает в Монголии.

Только один кусочек в середине карты дальневосточной части Сибири остается свободным от штриховки — у Благовещенска и Свободного (такое совпадение — город Свободный и от мерзлоты свободный!).

Южная граница вечной мерзлоты снова появляется с юга, из Северного Китая, стремительно и быстро поднимается «вверх» (к северу), почти касаясь Хабаровска, но все же оставляя его вне своих границ, проходит к Охотскому морю, перескакивает через него и пересекает на севере перешеек Камчатки. Поэтому получается, что почти вся Камчатка, лежащая в океане, — без мерзлоты, как и весь Сахалин, как и Приморский край, где когда-то ходил Арсеньев с Дерсу Узала, где растут лимонник, бархатное дерево и виноград и где на северных вершинах Сихотэ-Алиня все же есть холодные пятна мерзлоты.

Грандиозная картина. Только представив себе все это, можно понять цифры — восемьдесят процентов Сибири. Это и есть страна вечной мерзлоты.

Вечная мерзлота набирает «силу» с запада на восток и затем снова ослабляет ее к Тихому океану.

Если представить себе мерзлоту в вертикальном разрезе, по меридиану, это будет клин — толстый на севере и сходящий на нет к своей южной границе.

В Западной Сибири этот клин не совсем обыкновенный: с южной, тонкой стороны он по вертикали как бы разделен на два зубца мощным таликом. На севере, еще до раздвоения, мерзлая толща монолитная, мощность ее до шестисот метров, южнее — трехслойная (верхний и нижний слои — мерзлые, средний — талый), а еще южнее остается только один нижний клин — мерзлый и лежит он на глубине двухсот-трехсот метров от поверхности земли. Возраст этой глубоко залегающей вечной мерзлоты — полмиллиона лет. Предполагают, что когда-то мерзлота здесь шла от поверхности, но оттаивала в период потепления климата (четыре — пять тысяч лет назад) и потом снова промерзала. Есть точка зрения, что оттаивание мерзлых пород под Обью произошло от тепла этой великой реки (как раз под ней и находится этот громадный талый сверху слой).

Самая древняя область современной мерзлой зоны находится на северо-востоке (между Леной и Колымой), где она существует около миллиона лет.

По южной границе вечной мерзлоты, чуть севернее и чуть южнее, расположены две полосы-зоны: в северной находятся сквозные — на всю мерзлую толщу (а она здесь незначительная) — талики, большие и маленькие, а в южной, где уже сплошь идут талые породы, — мерзлые островки. Веками и тысячелетиями не спеша передвигает она эту границу то к северу, то к югу.

В какой-то мере «делать» это мерзлоту вынуждают климат, подчиненный космическим и глобальным причинам, и человек, который строит города, вырубает лесные чащи, распахивает поля, создает глубокие водохранилища и новые моря.

На южной границе вечная мерзлота «дышит» довольно заметно, и не только своими подвижками на север-юг, но и вверх-вниз, то есть она становится то тоньше, то толще. Есть много данных, что почти вся ее территория в периоды потепления климата оттаивала частично или полностью, а также повышала и затем вновь понижала свою температуру.

Теперь я могу начать свой мысленный путь от Мурманска на восток по побережью Северного Ледовитого океана вдоль морей, омывающих Евразию, — Баренцева, Карского, Лаптевых, Восточно-Сибирского, Чукотского и Берингова.

Самая западная точка нашей страны, где мне удалось побывать на севере, — это Мурманск. Около Мурманска мерзлота встречается только в северо-восточной части Кольского полуострова, в торфяных буграх, напоминающих древние курганы. Бугры не тают или протаивают только в редкие годы под теплой подушкой торфа и мха.

К Мурманску близко подходит теплое атлантическое течение Гольфстрим. Там, в Мурманске, глубокая, великолепная бухта, корабли со всего света, многоэтажные океанские лайнеры с желтым и голубым светом люстр, тихие затоны, где качаются маленькие пестрые шхуны и юркие шлюпки с флагами всех стран.

На восток от Мурманска мой воображаемый путь идет к Архангельску, где мерзлоты хотя и нет, но она совсем близко — на полуострове Канин.

К северу от Архангельска, на Канине, собственно и начинается вечная мерзлота. Мерзлота там уже мощная, почти двести метров, и температура ее минус два градуса.

Дальше к востоку начинаются болотистые тундры Печоры, еще восточнее — Амдерма. На карте Амдерма лежит на побережье Карского моря, как раз над длинной коричневой извилистой хребтиной Урала.

Мне пришлось сойти на берег недалеко от Амдермы, в самом проливе Югорский Шар, в Хабарове. Стояли последние дни октября, только что отштормило, пролив был забит плоским, блинчатым льдом. С ледореза «Литке» мы сели на маленькую, верткую лодчонку из выделанных до прозрачности моржовых шкур, управляемую охотником-помором, и пошли на ней к берегу, то и дело отталкивая от себя льдины.

Матово-блестящие, с загнутыми краями, льдины, как цветы или, вернее, как листы экзотической Виктории Региа, лежали и качались на черных волнах пролива. Совсем близко, через пролив, была Новая Земля, а чуть южнее — знаменитая Воркута, подземный угольный склад.

На берегу прыгали громадные ездовые собаки. Население встречало нас с радостью — в это время на кораблях приходят только случайные гости. Каменистая тундра сверху уже промерзла. По ландшафту угадывалось, что вечная мерзлота здесь устойчива, оттаивает за лето слой не больше сорока сантиметров. Да и глубина ее достигает уже четырехсот метров, а мерзлый грунт охлажден до минус пяти градусов. По-ненецки Амдерма — «лежбище моржей». Когда-то они устилали своими тяжелыми темно-бурыми телами эти холодные каменистые берега. И сейчас жители регулярно охотятся и на нерпу, и на моржей, только для этого им приходится отправляться в море и на острова.

Немного восточнее — на Ямале — лежат таинственные залежи массивных пластов подземных «каменных» льдов (никто еще не разгадал их происхождения!). Мощность мерзлоты на Ямале до пятисот метров, температура до минус семи градусов.

Дальше, на Таймырском полуострове, — Диксон. Диксон — это порт и поселок, и Диксон — это остров, совсем близко, через пролив Превен. На острове аэродром, полярная станция.

Мерзлота здесь более пятисот метров.

Диксон — это моя молодость, это всего два дома на материковом берегу, наша хижина на далеком Южном мысу, черном, будто навороченном из глыб траппа, дощатый склад у берега и брандвахта с железной печкой. Первые палатки Диксонстроя, бессонные ночи, когда солнце круглые сутки сторожило нас в густом синем небе и не касалось или едва касалось краешком горизонта и мы радовались каждому лишнему часу работы.

Но были потом и темные ночи с затяжными осенними дождями, и затерянные где-то в тундре и в этих ночах наши водосливы, к которым надо идти и находить в темноте путь по не растаявшим за лето пятнам снега — туда, где будет плотина, которая даст людям воду. Тем людям, что будут здесь жить, когда родится поселок, причалы и порт.

На Диксоне мы вели предпостроечные изыскания под порт, бурили на берегу и на море, взрывали, изучали мерзлоту и температуры ее холодного спокойного «тела». Ее физику и ее «душу». Ее красоту и коварство. Ее верность себе и «насмешки» над человеком, посягнувшем на ее права: трактор после одной-двух ездок создавал такую жидкую грязевую дорогу, что грязь, как вода, переливалась через гусеницы, а сам он буксовал и погружался до самой мерзлоты — она здесь всего в двадцати — сорока сантиметрах. Температуру мерзлоты я измерила на глубине восемь метров: у моря — восемь, а в сопках — девять — одиннадцать градусов.

И от каждого прохода трактора мерзлота оттаивала все глубже и глубже, потому что в грунте наполовину лед, а трактор безжалостно сдирал и перемалывал теплое моховое «одеяло».