Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 9)

Если отсюда сделать бросок к югу, на север Байкала, в хребты Станового нагорья — Удокан и Кодар (высота три тысячи метров), то можно встретиться с таким явлением: мерзлота и переохлажденные породы идут там еще глубже — до тысячи трехсот метров, а температуры — до минус одиннадцати градусов, то есть все здесь еще суровее, чем на севере! И наряду с этим существуют сквозные, на всю мерзлую толщу, талики, по которым поднимаются струи незамерзающих подземных вод. А всего в нескольких сотнях километров к западу от Байкала, на той же широте, мерзлоты нет вовсе.

Но надо вернуться на прежний свой северный путь, к Нордвику. Дальше по северной трассе — тундры Анабара и Оленёка, а южнее их, где-то в середине восточной части Средне-Сибирского плоскогорья, — область самого мощного на земном шаре охлаждения пород и переохлажденных подземных вод (в известняках) — до тысячи пятисот метров. В скважинах долины реки Мархи крепкие рассолы не замерзают даже при минус трех градусах, и это можно условно назвать «жидкой» вечной мерзлотой. А почти на пятьсот километров южнее лежит поселок Мирный. Здесь мерзлота до шестисот метров, а температура пород минус три градуса.

Отсюда на восток совсем уже недалеко до Тикси, до порта Тикси, далекого заполярного поселка. Когда-то очень давно я проектировала для него водоснабжение и, попав туда много лет спустя, естественно, хотела посмотреть на свое детище, к тому же не совсем обычное: трубы там лежат в дощатых коробах на сваях и подняты над землей до метра высоты, чтобы грунт под ними промерзал и охлаждался подобно тому, как это происходит под зданиями в Норильске. Было любопытно, как все выглядит не на плане, а в действительности.

По чертежам трубы должны быть защищены от промерзания войлоком, засыпаны сухими опилками, крыши коробов покрыты рубероидом. По коробам ходить строго запрещено: если они поломаются — намокнут опилки, промерзнут и разорвутся трубы, люди останутся без воды.

Пароход стал на рейд в яркий день августа. К берегу пошел катер. Я не помню, как наши архитекторы запроектировали поселок, но мне казалось, что они должны были создать сказочный деревянный город, с бревенчатыми башнями и теремами, с резьбой в стиле старых сибирских посадов со всей их особенной, неповторимой архитектурой, обновленной современностью. В черные и густые полярные ночи он должен был быть особенно хорош. Тогда окна теремов и башен светились бы золотыми звездами. Заполярная сказка — таким мне виделся поселок Тикси.

Бревенчатые двухэтажные дома… Из всех моих мечтаний строители выполнили только одно — все было из дерева. Сказочности никакой.

Но вдруг появилось ощущение, что обыкновенность деревянного города чем-то нарушилась, оборвалась. Что-то мгновенно переменилось во впечатлении, но, что именно, сразу понять было трудно. Люди ходили непривычно высоко. Потоки людей, как статисты в театре модерн, двигались по каким-то непонятным конструкциям. По ним сворачивали в переулки, входили в дома.

И вдруг до меня дошло — это же мои короба с водопроводом. Они ходят по коробам с водопроводом! Шли семьями, с детьми на руках, шли привычно, как по тротуарам, и вдоль коробов были приделаны перила и устроены спуски и переходы. Школьники, наступая друг другу на пятки, пытались даже бежать.

Я настолько была озабочена судьбой труб, что даже не очень огорчилась серьезным изменением схемы водоснабжения: из круглого железобетонного резервуара, где полагалось быть воде, выезжали автомашины — в резервуаре был гараж.

Мне рассказывали потом, что перила на коробах поставили сначала на водоводе, подающем воду из озера в нескольких километрах от порта, после того как дежурный машинист насосной станции ночью, в пургу, сбился с пути и замерз. Потом замерз второй. И никто не хотел идти на озеро работать. В белой ночной пустыне единственной путеводной нитью в полном смысле слова оказалась поднятая над землей нитка водовода в заметенном снегом коробе. Тогда его уже основательно оснастили перилами, лестницами и превратили в «нормально действующую магистраль».

Тикси находится в пределах чуть ли не центра холодной мерзлой зоны, мерзлота здесь до шестисот и более метров, а температура пород почти до минус двенадцати градусов. В окрестностях поселка — подземные льды, оттаивание ничтожно мало — в гальке, и то всего до шестидесяти сантиметров.

Вся береговая полоса Арктики от Диксона до Чаунской губы на Чукотке — край самой суровой, материковой, как ее называют, вечной мерзлоты. Но парадоксы мерзлоты неистощимы. Полюс холода находится в Оймяконе, юго-восточнее Тикси, и именно вблизи полюса холода лежат гигантские, никогда не тающие наледи. Они создаются мощными незамерзающими источниками глубинных, подмерзлотных вод, пронизывающих снизу вверх всю мощную мерзлую толщу. В хребтах Верхоянском, Черского и Колымском целые скопища таких наледей, и струи «живой» воды поднимаются по глубоким разломам в земной коре. Кстати, чуть южнее полюса холода и того узла, где сходятся хребты Верхоянский и Сетте-Дабан, находимся мы сейчас в своей избушке.

Самая мощная, Кара-Нехаранская наледь лежит в долине реки Момы, притока Индигирки. Ее площадь — двадцать шесть квадратных километров. Поблескивая, вода бежит среди льда всю заколдованную морозом зиму. В шестидесятиградусные морозы вода разливается на скалы и снежные поля, растекается по долинам и замерзает. На слои льда падает снег, снова набегает вода и снова застывает. Теплые воды снова поднимаются сквозь разломы, оттаивают вокруг себя мерзлые породы и создают талики.

После Тикси трудно не заскочить мысленно к себе в Якутск, хотя это и не близко — больше тысячи километров прямо к югу по меридиану, вверх по Лене. В Якутск теперь переместился центр научно-исследовательской «мерзлотной» мысли: здесь Институт мерзлотоведения Сибирского отделения Академии наук СССР, молодежь, энтузиасты-мерзлотоведы. В Якутске главные подземные лаборатории на глубине двадцати пяти метров, просторные и прекрасно оснащенные специальным оборудованием.

Летом в районе Якутска обычна тридцатипятиградусная жара, можно купаться в теплой озерной воде, в полях под дрожащим от зноя раскаленным воздухом (земля оттаивает на три-четыре метра) стоит спелая пшеница, а зимой морозы до шестидесяти пяти градусов и мерзлота до двухсот — четырехсот метров. Ртуть на градуснике в подземелье — каждый может убедиться, спустившись туда, — неизменно держится на минус четырех градусах.

Любопытно, что к севу здесь приступают тогда, когда почва оттаяла только на глубину пахотного слоя — за плугом в борозде сверкает лед. Собирают хорошие урожаи и полагают, что этому помогает вечная мерзлота: над ее слоем накапливается вода — конденсационная, дождевая и талая.

Под Якутском, на другом берегу Лены, на обширной внутренней равнине, сложенной суглинками и песками, находятся знаменитые котловины, загадочные впадины, происхождение которых до сих пор окончательно не выяснено. Такие же, впрочем, котловины покрывают и северные полярные равнины междуречья Яны-Колымы, Аляски и Канады.

И вот дальше по северному моему пути лежат устья Яны и Индигирки. Названия звонкие и манящие. Здесь я не была, но знаю: тут так же холодно, как и на тиксинской земле, и на обширнейших равнинах, сложенных мерзлым суглинком со льдом, вечная мерзлота идет на такую же глубину.

Теперь остался только один бросок — к Чукотке. Чаунская губа «смотрит» в Восточно-Сибирское море, или, что то же, в Ледовитый океан, который по-отечески заключает в свои объятия все прибрежные моря. В Певеке мощность мерзлоты уже уменьшается до двухсот метров, но мороз в грунте все еще держится — минус три-четыре градуса.

Огибаю Чукотский полуостров. Мыс Шмидта, Ванкарем, Уэлен… Места почти легендарных событий — челюскинская эпопея, ледовый лагерь Шмидта, первые герои летчики. Это было здесь…

Узкий Берингов пролив (в ясную погоду видна Аляска!), и я попадаю в бухту Провидения.

Удивительный край. И не потому, что он богат, что хранит в себе вольфрам, олово и многие другие «драгоценности», а потому, что очень уж необычен этот дальний наш форпост, стоящий в полном смысле слова на краю света. Как-то сразу впечатляет он и остро воспринимается.

Кажется, что в этих суровых горах под тихим небом, от океана на севере до океана на юге — Чукотская земля омыта океанской водой — все настраивает на высокую гармонию окружающего.

Громады черных гор покрыты у подножий мхами и лишайниками. Мелкие бухты — Хэд, Всадник, Эмма — лежат в бухте Провидения, как растопыренные пальцы руки. С крутых уступов падают вниз тонкие ниточки водопадов. В октябре по ночам за остриями вершин ложатся бледно-голубые лучи северного сияния.

Цветные мхи устилают берега бухты. Они отражаются в ее водах вместе с темными плечами гор в белых пятнах не растаявших за лето снегов. Мхи звучат всеми оттенками теплых и холодных тонов — от бледно- до темно-зеленых, от лимонно-желтых до коричнево-бурых, от нежно-розовых до кроваво-красных. Красоту чукотских мхов не изобразил еще ни один художник, и, наверное, это до конца невозможно — всегда за холстом останется самое главное.

Климат морской, влажный, мерзлота не превышает ста метров, и породы почти «теплые» — около минус полутора градусов.