Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 10)

В моей памяти Провидение — это полярная станция с белыми метеобудками, глянцево-черноволосые чукчанки в пыжиковых расшитых кухлянках, долгие выезды по серо-зеленым взъерошенным волнам бухты на крохотном катерке-кузнечике в дикие скалистые заливы, ночевки без палаток под скалами, жареный копалькен (пропахшее моржовое мясо — чукотское лакомство), баня в самолетном ящике, магазин, где со всей Чукотки принимают моржовые клыки и меха и продают швейцарский сыр и персиковый компот по вдвое сниженным ценам. Это электростанция в палатке, новый барак, где живут молодожены и по полкам расставлены детские игрушки, а детей еще нет; лай песцов по ночам под окнами, пышные оранжевые хвосты удирающих между камней лисиц, вспугнутых на рассвете звоном моего ведра у источника; россыпи камней, обвалившихся в море у мыса Лихачева, неистовый прибой громадных волн, идущих с океана, птичьи базары и первозданная тишина расселин.

Сейчас в Провидении уже чуть ли не город.

…Вот и прошла передо мной страна вечной мерзлоты со всеми своими особенностями и странностями и самобытным очарованием. И конечно, с людьми, живущими на ней и приверженными ей, — мои воспоминания наполнены голосами моих друзей и тех, кто повстречался мне на пути.

Теперь я могу рассказать обо всем этом завтра на прииске.

ДВИГАЮЩИЕСЯ КУСТЫ

Узкое ущелье, жара, желтое небо, непроницаемое и давящее. Идем вверх по каменистому ложу небольшого ручья и удивляемся необычному виду долины: берега ручья и склоны его делаются все более выпуклыми и как бы сдвигаются. Русло завалено упавшими деревьями, вывернутыми пнями, кустами, лежащими вверх корнями. Что здесь происходит?

Местами воды в ручье совсем не видно. Деревья, еще растущие на склонах, выгнули свои стволы и стали похожи на татарские ятаганы или кривые сабли. Это мерзлотный пейзаж. Мерзлота очень любит спускать на своей «спине» оттаявший на склонах разжиженный грунт. Ученые называют это солифлюкцией, то есть течением почвы.

Там, где летом земля оттаивает всего на двадцать — тридцать сантиметров и сильно переувлажняется от стока ли воды с гор, от конденсации ли водяных паров воздуха, грунт начинает сползать, частично перемешиваясь и изменяя структуру.

Карабкаемся вверх по откосу. Шаг за шагом перед нами раскрывается удивительное зрелище. Грунт на больших участках склона, метров двести длиной и метров пятьдесят шириной (высотой), сполз вниз. Перемешалось все, что здесь росло, и вдоль подножия склона создались из всего этого вытянутые гряды. Возникли широкие голые «дороги», лишенные кустов, деревьев и дерна. Искалеченные, растрепанные кусты, торчащие корнями пни. Все это местами перекрыто разжиженным грунтом и грязевыми воронками — грунт здесь просочился вглубь.

На «дорогах» тут и там видны полукруглые цирки и натечные грунтовые выступы, они совсем изменили облик долины.

Пока Володя замеряет рулеткой размеры блестящих мокрых «дорог», я поднимаюсь выше. Вот и одна из причин бедствия. Пеньки, пеньки вокруг: строился поселок, и подряд рубили лес. От вырубки усилилось протаивание. Но ясно, что не эта причина главная.

Там, где каменистая грива переходит в каменистый водораздел, на спуске к травяному косогору на небольшой терраске выходят грунтовые воды. Они отепляют и переувлажняют почву. Сейчас воды нет из-за засухи. До мерзлоты здесь всего тридцать сантиметров. Но и эта причина не самая важная — не по масштабу событий.

А вот наконец и она — основная виновница: на многих квадратных метрах в верхней части склона снят моховой покров. Как часто эта травма, наносимая природе человеком, оборачивается против него же! Нужно строить дома — рубят лес, нужно конопатить амбары, утеплять шахты и смотровые колодцы — снимают мох. И ведь бывает так, что построенные дома сползают вместе со склоном…

Такими действиями человек только убыстряет солифлюкцию. Но она свободно развивается и естественным путем и поэтому распространена на земном шаре и в областях с холодным климатом, и в горных районах умеренных широт, и в высокогорьях даже тропических стран, особенно же там, где есть мерзлота.

На севере солифлюкция происходит почти на уровне моря, а в теплых странах, например в Японии и Швейцарии, — на высоте около двух с половиной километров, в горах Африки — около четырех.

Люди изучают законы, по которым движутся солифлюкционные грунты и каменные россыпи, ищут способы укрепления склонов, выводят формулы, определяют сложные зависимости.

Мы лазаем с Володей вверх и вниз по склонам. В разрывах грунта видны переслои мха и торфа. Много трещин шириной до полуметра, секущих эти слои, есть даже небольшие «сбросы» на два-три метра.

Нежные, поздно развившиеся листики кустарниковой березы печально висят: кусты разорваны движениями грязевого потока на несколько частей. Грунт, скользя вниз, оставляет на пути ветки — по одной, по три. Некоторые кое-как удержались и прижились, а другие погибли, остаток же основного куста или валяется внизу, прижатый камнями и пнями, или в целости, хотя и в согнутом положении, растет среди хаоса, загромоздившего ручей.

В результате долину можно перейти «посуху» от одного склона к другому.

Пни на склонах, оставшиеся на месте, как бы обтекаются со всех сторон, почти как водой, потоками грязи вместе с мелкой травкой и цветами, как-то ухитряющимися жить на такой «походной» основе. Наиболее прочным оказывается кедровый стланик.

В верховьях ручья крутизна склонов заставляет нас подтягиваться вверх, держась за кусты, пеньки и ветки, за траву и кустики голубики и багульника. Хватаемся за корни брусники толщиной миллиметра три. Они, как резиновые шнуры, крепко прошивают и переплетают пышный моховой покров вместе с травами и мелкими растениями.

Вот тут мы и делаем наше маленькое открытие: корни брусники удерживают грунт склона от сползания! Там, где сохранилась брусника, нет движения грунтов. Хорошо видно, как почти оторвавшиеся пласты земли со щебнем и мелкой галькой, влекомые неудержимой силой движения общей массы, повисают на этих крепких, полных сока «канатах».

Карабкаемся круто вверх, почти касаясь земли. Несмотря на жару и сухость, пахнет сырым мхом, корнями, лишайниками и багульником. Кедровый стланик, этот веселый завсегдатай каменистых склонов и горных вершин, поднимает то тут, то там свои пушистые зеленые рога.

Мы идем домой.

Володя домосед. Если нет работы, он тут же ложится спать, иногда даже в шесть часов вечера. Засыпает мгновенно, спит беспробудно.

ФАЛЬШИВЫЙ ИСТОЧНИК

Сегодня с таким же трудом, как и вчера, пробираемся мы среди завалов кустов, пней и засохших корней по ложу уже другого ручья. Из-под солифлюкциоиных наплывов здесь выглядывают и кусты кедрового стланика, которые вместе с березой как-то ухитряются там существовать. По окраинам наплывов, как высохшие крокодилы, лежат толстые полосы грязевых потоков. Ручья собственно не видно, берега его, как и в той долине, почти сомкнулись.

Садимся отдохнуть. Жара невыносимо тягостна. Нечем дышать от гари. На солнце свободно можно смотреть. Тихо. И вдруг какой-то тонкий звук проникает сквозь жаркую тишину. Какой-то слабый и такой знакомый, мелодичный голос-разговор. Поднимаюсь немного по склону вверх, смотрю вокруг.

Ну, конечно, вот он — источник. Настоящий источник. И небольшая вороночка на месте выхода, и прозрачный стеклянный язычок излива, и ложбинка стока. Я вспоминаю, что мне говорили: есть в долине не замерзающий почти всю зиму родничок. Но постоянным он, я знаю, может быть только в том случае, если поднимается снизу, с большой глубины, из-под мерзлоты. Однако сквозных таликов здесь как будто нет. Так что же?

Надо его рассмотреть. Следов наледи не видно, возможно, их перекрыли свежие оползни грунта. А может быть, его питают воды разрушенных пород на гольцах? Но сейчас засуха, а вода бежит. И воды в родничке литров восемь в секунду. Неужели подмерзлотный?

Беру пробу воды, делаю анализ. Температура чуть холоднее речной воды. Анализ показывает типично речную воду. Ты, оказывается, загадочный, ручей. А загадки положено разгадывать. Мы спускаемся ниже, к сухому руслу ручья, и Володя метров через пятнадцать вверх по долине роет несколько закопушек — мелких шурфиков в оползневых террасах. Так и есть! Они все мерзлые. Галька и щебень русла вблизи берега, переслоенные мхом и торфом, промерзли за то время, как от них отошел отеплявший их ручей. Промерзли так, что теперь в них образовалась «вечная мерзлота», хотя ей, может быть, от силы несколько лет.

Остается проверить еще одно — путь воды под землей. Мы завтракаем около ручья, пьем его студеную чистую воду и начинаем наши поиски. Сила Володи здесь как раз к месту. Я провожу мысленно путь от верховьев долины и от нижней ее половины к нам, к источнику, и показываю Володе места, где надо по склону заложить такие же шурфики. Он снимает лопатой талый слой, потом рубит кайлой мерзлую землю со щебнем, со льдом. Во втором шурфике тоже мерзлый грунт, а в третьем половина его уже талая, в пятом и восьмом — совсем талый, и шурфики эти уже полны воды. В одном месте вскрыли слой льда сбоку, видно погребенную осенью наледь.

И вот наконец мы устанавливаем извилистый путь водного потока в узком прогретом таличке среди щебня и трещин глинистых сланцев борта долины. Жителям не приходит в голову, что этот родник — их бедный, зажатый уже смерзшимися отвалами ручей, что это он протянул сюда вверх свою живую «руку».