Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 12)
Интересно, что сушенцы могут быть мощностью во много метров и переслаиваться не только мерзлыми породами, но и водоносными слоями, лежащими на мерзлых пропластках.
Великан улыбается доброжелательно:
— Что поделаешь — природа! Злимся на нее, на вашу мерзлоту, а понимаем, что она природа.
Представляю, как много недоумений появляется здесь у людей с этой водой и с этой вероломной мерзлотой.
ЧУДЕСА
Однажды утром, когда даже очередная старательская смена еще спит или только просыпается, сквозь сон я слышу снаружи протяжные крики. Что-то неясное, гнусавое, слова непонятные, и интонация необычная.
Пытаюсь уяснить, что это такое, соединить воедино тягучие звуки, окончательно сбрасываю сон и поднимаю голову.
— Ну́-у-га, ну́-г-а…
Ну́га? Что такое ну́га? Южное тягучее лакомство? Не может быть. И кому чуть свет нужна нуга?
— Ну́-у-у-га…
Голос то слабее, то сильнее: видимо, крутые тропки вокруг гостиницы с ямами и буграми, оставшимися от канав и отвалов, с осокой и полузасохшими болотцами то снижают силу голоса кричащего, то повышают ее.
— Ну́-у-га… Лу́-у-у-уга-а…
Теперь уже лу́га. Что такое лу́га? Почему он кричит? Продает что-то? Володя высунул из спального мешка голову и тоже слушает. Лицо его по-ребячьи припухло и немного удивлено.
Я быстро одеваюсь, всовываю ноги в сапоги и выскакиваю на улицу. Навстречу — неяркий свет задымленного пожарами белого раннего солнца. По-прежнему желтое небо, роса на сухих травах и свежий ветерок с гор, почти не видных в туманно-молочной дымке. И у самой земли, в остатках тумана, вижу ноги, как в белых рыхлых волнах, серые штаны, завязанные у щиколоток. А вверху, как в недопроявленном снимке — кусками, большая шляпа, и руки, раскинутые широким крестом, и под ними что-то колышется — яркое, праздничное.
— Лу́-га, лу́-га, — речитативом, нараспев, теперь уже только для меня и глядя на меня произносит человек. — Лу́-га, лу́-га, бери, хоросый. Редиза тозе хоросый, лу́га совсем, совсем хоросый, сывезый…
Можно не поверить своим глазам. Лук — зеленый, крепкий, самый свежий, куда уж свежее, с грядки. Редиска красная и упругая с темно-зелеными резными листьями. Все это в двух плоских круглых корзинах на качающемся коромысле. И приветливо улыбающийся старый кореец, с редкой седой бородкой из отдельных волосков, как из проволоки.
— Лу́-га, — говорит он удовлетворенно, снимает коромысло и ставит корзину на землю. — Редиза.
Он очень доволен, что я удивлена и что рада. Мне и так уже все видно, но он наклоняется, берет в руки крепкие красные шарики редиски и хрустящие перья лука, разбирает их по перышку, показывает мне свои богатства.
Откуда же он это взял, кудесник? Все такое благоухающее, свежее. Здесь, в этом холодном безземельном краю, где все привозное, где в тридцати сантиметрах мерзлая ледяная земля, откуда? Здесь даже траву, свежую траву не просто найти, и ее скупают прииски для лошадей у любого по рублю за килограмм, не сено, а траву. Откуда же все это?
Я радостно киваю, улыбаюсь: сейчас, сейчас, конечно, возьму и лук и редиску, только сбегаю за кошелькам. И я прыгаю через ямы, врываюсь через высокий порог в избушку, где Володя с торчащими на макушке вихрами сонно складывает свой мешок, и весело кричу ему:
— Там у корейца зеленый лук и редиска. Давайте брезентовый мешочек для продуктов.
Володя так же сонно и хмуро достает мешочек и идет на улицу.
И пока он сосредоточенно укладывает отобранные мной овощи, я рассматриваю корейца. Мне интересно — откуда же у него все это?
— Сама растила, — говорит он улыбаясь. — Шибыка трутна, земля носила с реки, наверх, наверх до дома.
— Землю из реки?
— Из реки. Ила хоросая, растет на ней все хоросо. Надо кормила много, удобряй, носи много раз, ходи туда-сюда, много корзина ила таскай, много вода носи, поливай. Огород делала, воду таскай я и мальчиза, внука моя. Поливай много.
Он улыбается. Мне тоже радостно, и не только потому, что у нас будет королевский завтрак, радость моя шире. Мне очень дорого, что этот старик со своими внуками создал здесь, на этой холодной земле, то, что другие не могут, не привыкли, не умеют. Это ведь тоже творчество, творчество рук и души.
И цена у него не сказочная, а вполне реальная, а по условиям окружающим так даже небольшая. Расспрашиваю корейца, с кем живет. С семьей?
Жена, дети, внуки. А кто еще сажает здесь овощи? Старатели сажают? Нет, только корейцы. А сколько здесь корейских семей? Пять-шесть. Все сажают? Все. И для себя, и на продажу.
— Маракофь тозе, — говорит он. — Пока нету, совсем продала, дома есть, хотес — приходи.
Он показывает в сторону на домики у реки.
— Придем, конечно, придем, а можно он сейчас пойдет? — Я показываю на Володю, но знаю, что я потом тоже приду, и, может, не раз, посмотреть огород и семью и взять с собой на дальнейший путь всей этой снеди, хотя бы на ближайшие дни.
Кореец согласно кивает головой и улыбается.
— Но́сю холодно, но́сю закрывай грядка, мески бумасный, снаешь, тряпки, однако, все надо, холодно, нельзя, все погибай-пропадёс, все погибай-пропадёс…
Сибирское «однако» в речи корейца звучит приветливо. Корейцев я встречаю не в первый раз: я работала с ними еще раньше на Дальнем Востоке. На редкость честный и трудолюбивый народ.
Разговор у стариков сохраняется прежний — характерный и своеобразный. Но когда перед обедом мы появляемся с Володей у домика Ли Хвана, с нами на чистом русском языке разговаривает его внук — пухлогубый хорошенький Мик.
— Моя самая молодая внуга, — ласково говорит Ли Хван.
Огородик совсем крошечный, с грядками, темными от воды. На грядках, как в оранжерее, кустик к кустику морковные листья, лук, редис.
— Моя внуга совсем хоросо читай руски, совсем хоросо…
КУСОЧЕК ВЕЧНОСТИ
Я попросила достать со дна шахты кусок мерзлой породы побольше. И вот она у меня в руках, обжигающая холодом, влажно блестящая, подтаивающим льдом глыба льдо-грунтового «мрамора». Выпирают прозрачные или густо-белые, как молоко, кристаллы льда. Прозрачные льдинки от ударов белеют и пронизываются множеством невидимых для глаза трещинок.
Как прекрасно это сочетание в одном куске молочно-белого и прозрачного льда и тонких стеклянных прожилок, извилисто бегущих по плотному черному суглинку, будто пронизанных мельчайшими бриллиантиками ледяного пота!
— И сколько же ему лет? — спрашивают меня старатели. — Постарей нас, гляди, будет?
— Немного, — улыбаюсь я. — Тысяч десять, наверное, есть, а может, и побольше.
— Вот она, значит, настоящая вечная мерзлота, — говорит один из стоящих рядом. — Серьезная штука, никуда не денешься, действительно вечная.
Они откалывают и себе по куску и, наверное, в первый раз с таким любопытством их разглядывают.
— Значит, держу я вроде кусочек вечности?
— Смотри не урони, получишь сегодняшний день, — говорит другой.
Народ здесь очень разнообразный: служащие и рабочие, приехавшие с семьями и в одиночку, неудачники и серьезная молодежь, набирающая деньги на учение — на стипендию-то с семьей не проживешь.
Удивительно то, что «длинный» рубль — не главное, хотя за ним тоже едут, и плохого в этом ничего нет: работа трудная, житье нелегкое. Тем более если он нужен на учение, или квартиру, или еще на какую-то ясную цель.
Неожиданно сзади подходит геолог Шубин вместе с помощником маркшейдера Чурикова, того самого, что сажал нас на Юдоме в лодку. Шубин недавно вернулся из Магадана и, видимо, слышал там о наших дискуссиях о мерзлотных терминах, потому что вдруг спрашивает:
— Ну как, жизнь наша идет, а вечные вопросы о вечной мерзлоте остаются? Никак не уточним, как называть, никак не придем к единому мнению? Вечная или многолетняя? Напрасно все это. Стоит ли спорить? Любой человек, к кому ни обратись с вопросом, что такое вечная мерзлота или мерзлый грунт, ответит вам, что он знает и что это просто, а ученые-мерзлотоведы и до сих пор не решили, что называть мерзлым грунтом и надо ли называть мерзлоту вечной.
Он, конечно, не совсем прав: что такое мерзлый грунт — решено давно. Я повернулась к своему соседу, рабочему средних лет:
— Ну, вот вы скажите, что такое по-вашему вечная мерзлота? Знаете?
Ответил он не торопясь.
— Как не знать. Ясно, внаем, мерзлый, значит, грунт.
— А что значит мерзлый?
Рабочий улыбнулся, думая, видно, что в вопросе кроется какая-то хитрость.
— Мороженый, видно ведь.
И я стараюсь ему помочь и добиваюсь:
— А что в нем особенного по сравнению с талым грунтом?
И он безошибочно говорит:
— Лед.
Правильно. В этом все и дело. Так оно и есть. Но некоторые ученые считали, что лед не обязателен, была бы отрицательная температура. Тогда получается, что и вода с отрицательной температурой будет мерзлотой. Ведь сильно минерализованные воды в грунте замерзают при двух-трех градусах ниже нуля. Условно мы иногда называем такую отрицательно температурную воду «жидкой мерзлотой», но это, так сказать, для себя, вне категорий.
Большинство считает вечномерзлой или просто мерзлой (в отличие от сезонномерзлой) ту породу, которая содержит лед. А породы с отрицательной температурой переохлажденными. И воду переохлажденной.