Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 14)

Кроме сильных ветров нас встречают и обгоняют на пути маленькие и безымянные местные ветерки, те, что родятся рядом. Они дуют из темных скалистых и мшистых распадков, заросших кедровым стлаником, из развалов каменных глыб на водоразделах, из кустов над рекой.

Мы постигали все ветры — ветры дня и ветры ночи. Бодрящие рассветные и успокаивающие ветры сумерек. И еще недоступные ветры — в крыльях птиц, паривших над нами…

Мы выходим из долины поющих скал и ищем ночлега. И не знаем, каков он будет сегодня и какая вода будет в нашем котелке.

Но пока ночлега не видно и лошади не прибавили шагу (они раньше нас замечают избушки и очень разочаровываются, бедняги, когда избушка остается позади). И вдруг за моей спиной что-то шарахнулось в кусты и зашлепало по воде. Не оборачиваясь, я сказала:

— Вы, как медведь, Володя…

Свалился, оступился? Придержала лошадь, в густых сумерках ничего не видно. И сразу же — со страшным звоном чайника и котелков наскочил сзади, теперь уже действительно Володя со своей лошадью — морда лошади едва не выбила меня из седла. Володя дрожащим голосом выдохнул:

— Медведь, видели? Прямо за вами шарахнул!

ЧЕРНАЯ ВОДА

О черной воде мне рассказал геолог Муромцев. Мы шли с ним, лавируя между кучами отмытого плитчатого щебня, перепрыгивая через лужи застоявшейся воды и ручейки, сочившиеся из-под отвалов. Подошли двое. В помятой рабочей одежде, вымазанной в глине. Старатели. Обратились к Муромцеву:

— Степан Иванович, уволиться хотим.

Муромцев посмотрел подозрительно.

— Напрасно. Воды нет нигде. Видите, какая сушь и жара? А прогноз неплохой, скоро будет дождь, будем мыть здесь.

— Так-то решили, Степан Иванович. Давайте договоримся по-хорошему. Завтра утром придем в контору оформляться. Добро? На вас сошлемся.

— За черной водой гонитесь? — хмуро сказал Муромцев. — Так это еще знать надо — где. Пропадете в тайге.

Старатели переглянулись. Видимо, Муромцев разгадал их мысли.

— Все будет как надо, Степан Иванович, а если плохо устроимся, возвернемся.

— Пропадете, — повторил Муромцев, все более хмурясь. — Ну, ладно, оставьте маршрут в конторе у Маши, я завизирую. Будем хоть знать, где вас искать.

Старатели рассмеялись.

— Не придется, Степан Иванович, верное слово. Походим, посмотрим; коль черную воду найдем, помоем. Нет, так возвернемся. Чего здесь сидеть, сами понимаете. Прииску убыток, лотки сушим, люди цельный день спят.

Муромцев махнул рукой:

— Идите.

Черная вода меня заинтересовала. Захотелось услышать о ней от Муромцева.

— Паводки здесь страшные, — сказал он, крупно шагая и разбрызгивая резиновыми сапогами воду. — Как вы знаете, за пределами мерзлой зоны самые обычные паводки — весной, после таяния снега. Здесь все иначе. Летний или осенний паводок может быть самым большим. Снегу не так много выпадает; весной он тает медленно, постепенно, сначала внизу, в долинах, потом в верховьях. Может сойти так, что почти не заметишь. А летом если начнутся дожди и затянутся — пиши пропало. Без дождей плохо и с дождями плохо. Прежде всего, горный район. В горах и в обычных-то условиях реки вздуваются быстро, а здесь особенно. Оттаивание земли сверху, по-вашему — деятельного слоя, небольшое. — Он сделал широкий жест. — Мерзлота близко, впитываться воде некуда, вся она стекает очень стремительно в ручьи и речки, ну они и поднимаются. Вспухают быстро, просто выскакивают из берегов, затапливают поймы и старицы.

Бывает, что через несколько, часов дождя потоки воды несутся, как в бурной реке. Ручеек в шаг становится гигантом. Уровни за сутки поднимаются на два-три метра. Потоки мутной клокочущей воды сносят лотки, бутары, тачки с досками, дома, размывают огороды, разрушают акведуки. Скорость течения до шести метров в секунду. Расход воды вспрыгивает от нуля до десятков кубометров в секунду. А потом тут же сразу может снова наступить безводье. Большие речки так мелеют, что не узнаешь.

Ну, а после пожаров сильно тает вечная мерзлота и начинает идти так называемая «черная вода». Так ее старатели называют. Ее особенность в том, что она возникает только там, где идет пожар. Локально, как мы говорим, ограниченно. Пожар же — это страшное дело. Горит все — пересохшая трава, мох, лишайники, весь сухой подстил, сухостой и ветровал особенно, горят, как спички, ведь все иссушено солнцем. А потом и вовсе все горит без разбора — живое дерево и сырой валежник. Дым валит валом, зверье бежит и гибнет. Вы когда-нибудь видели таежный пожар?

Я кивнула:

— С парохода. Все равно это страшно. И страшно еще от беспомощности. Но масштаб этого зрелища с парохода, пожалуй, больше, чем вблизи.

Это было в верховьях Лены. Весь левый берег Лены в жарком полыханье огня. Склоны, водоразделы, вершины гор до горизонта, хотя он и сужен горами, — все объято морем пламени и дыма, вихрями искр. Казалось, тайга горит до океана. Треск и свист, крушение, безумие стихии, дьявольская иллюминация.

Муромцев вздохнул:

— Ну, что с ними делать? Видели — уходят. А две недели назад ушли четверо. Я подозреваю, куда они ушли. Неделю назад начался пожар. Понимаете? Теперь вторая партия — вчера ушли трое, сегодня вот просятся двое. И держать не могу, потому воды нет, работы нет. Имеют право уйти. А я знаю: идут на черную воду.

Мы вышли из отвалов на берег сухого ручья. Вдоль бровки обрыва стояли тачки, воздев к небу свои беспомощные «руки». Рабочих не было видно. Кое-где вверх взлетала земля: на террасах еще проходили шурфы.

— Я расскажу вам один трагический случай, — сказал Муромцев. Мы сели на поваленную лиственницу.

— Несколько лет назад в полное безводье подошли ко мне вот так, как сегодня, двое, попросили их отпустить. Я отпустил сразу: мыть было нечем, синоптики ничего хорошего не обещали. Жара стояла такая, что казалось, воздух ломался и трещал. Ушли. Недели через две начался где-то сильный пожар. Ветер пригнал к нам дым и гарь. Куда там сейчас! В двух шагах ничего не было видно, собаки лаяли, лошади ржали, все задыхались — и люди, и животные. Солнца не было совсем, желтый туман, желтая смерть. Так все и думали, все бросать и уходить. И кто-то сказал тогда: пожар, мол, идет со стороны Турчанки, ключ это такой. Как чуть посветлело, решили сразу туда пойти. Пока там черная вода идет. Поставить промывку, участок как следует обследовать, трассу для дороги проложить, может быть, просеку пробить, может, и домишки один-два поставить, если осталось из чего.

А что черная вода там есть, это, думали мы, точно. Как-то провели мы наблюдение, когда почти у прииска на соседнем ключе случился пожар. В ту весну вода в реке появилась только в конце мая и в конце июня исчезла совсем. До конца июля дождей не было, и русла рек высохли. На следующий день после пожара в совершенно сухом русле появилась вода, вот эта самая — черная. Утром замеряли — семьдесят литров в секунду, вечером — сто, через четыре дня — двести семьдесят. Так держалось несколько дней. Кончился пожар, и ручей пересох. А остальные русла, как были, так и остались сухие. Чувствуете?

Так вот, мы вышли на Турчанку, взял я человек десять. Километров тридцать нас всех подвезли на лодках. Потом шли, трудно, через перевал, по черной дымящейся земле, среди черной пустыни. Пустыня щетинилась черными зубьями-пнями, шли мимо обугленных стволов. Ужасная картина. Пришли. Увидели шурфы. Все они залиты водой, ручей хлестал во всю.

Дня через два пошли с конюхом (остальные люди заняты были) вверх по ручью набрели на шурф. Воды в шурфе немного — к этому времени она везде спала, — и вдруг из воды рука человеческая. Ну, сами понимаете, испугались. Смятение страшное, трагедия, значит, произошла. Побежали назад, принесли ведра, отчерпали воду, вытащили человека. По вещам опознали: оказался один из тех двоих, что у меня отпрашивались. А второго не нашли. Все шурфы отлили, все опорожнили, исчез, пропал. Тайна, которую спрятала тайга. Может, сгорел? Никогда не узнаем. А с этим — несчастный случай? Может, один пошел работать, может, между ними что произошло, неизвестно.

Почему «черная» вода? Никто не ответил мне, почему так назвали эту воду. Может быть, потому, что вода эта темная и стекает с земли с гарью, несет муть и нет в ней того света и кристальной чистоты, что в радостной воде ледниковых ручьев и рек?

«ПЬЯНЫЙ» ЛЕС

Мы вьючим лошадей у нашей «гостиницы». Нас пришли проводить несколько человек взрослых, ребятишки и почти все собаки поселка. Погрузка идет долго. Почему-то рвутся постромки, не подходят для вьючных ящиков седла, оказываются рваными потники; за всем этим конюх куда-то ходит. Выезжаем около десяти часов утра.

Лошадки низкие, и это хорошо: на них легко, почти на ходу, вскакивать и снова соскакивать с седла. Помню свою тоску — московский манеж, где лошади громадные — стремя мне выше груди и морда где-то высоко над головой, а выражение ее гордое и пренебрежительное.

Эти лошадки удобные, только безмерно усталые. Отдыхать им некогда, работают они на износ — все со стертыми спинами. Они почти единственный транспорт здесь летом между приисками, на них же разъезжают работники по служебным делам. Лошадей не хватает. Мне отдали своих верховых лошадей главный геолог и его помощник.

Идем вдоль Юдомы по тем местам, где плыли в лодке за конями. Но с берега все выглядит иначе, чем с воды.