Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 15)

Пейзаж неожиданно изменился. Хотя вокруг все те же гористые берега, поблизости уже нет пышных зарослей тополя и ивы. Тонкоствольный, худосочный лесок, какой-то крайне истощенный, почти бесхвойный, местами сухой, в два-три метра высоты, весь просвечивающийся жалкой, болезненной наготой. Лес палок, хотя местами эти палки еще покрыты бородатыми лишайниками и стоят так тесно друг к другу, что сквозь них не пройти и приходится объезжать.

Впервые встретился ландшафт, похожий на марь. Марь — это обычно узкие и высокие (часто до пояса) кочки, покрытые веерами жесткой осоки и пушицы, как маленькими пальмами. Марь — необходимый штрих «портрета» вечной мерзлоты, будь то забайкальское мелколесье или среднесибирские болота. А здесь на широких и высоких кочках, как на пьедесталах, растут тоненькие и хилые лиственницы. Под стволами в «пьедесталах» свежие разрывы корней. Обследую. Видимо, корни собирают влагу и под ними происходит сильное избирательное пучение. Неокрепшие корешки рвутся при пучении, но это не мешает дереву расти. Записываю: особая марь — лесная.

Въезжаю в полосу, словно в поток кустов низкорослой березы, и придерживаю лошадь, чтобы взглянуть на реку. Хочу понять, чем все же так привлекает внимание пейзаж. На противоположном берегу невысокие горы, ближе лежат острова, и все исчерчено штрихами наклоненных в разные стороны деревьев. Во всем этом есть какое-то скорбное и неотразимое очарование. Типичный, классический «пьяный» лес страны вечной мерзлоты. Мерзлота здесь в двадцати — тридцати сантиметрах от поверхности. Корни деревьев распластаны по поверхности и поэтому ненадежны, а на кочках еще и оборваны пучением.

Бежит Юдома в холодных берегах. А над рекой все строже и угрюмее обрывы обнаженных пород и свисающие со скал тоненькие ниточки водопадов — это в засуху-то!

Встречаем небольшие торфяные бугры, некоторые из них просели, в котловинках видны полоски грязноватого льда. Мелкие кустики березы, голубика, брусника и багульник на плотном торфяно-моховом покрове, рассеченном морозобойными трещинами.

Почти каждое мерзлотное явление, известное мне ранее, когда я угадываю его на местности, нередко кажется измененным. Существующие объяснения его происхождения начинают казаться спорными. В таких случаях быстро вспоминаешь и переосмысливаешь все, ищешь доказательств либо в пользу известного, либо в пользу своего нового вывода. Здесь другая земля, другой климат, своя родина для каждого маленького «детеныша» мерзлоты. И я жду встречи с каждым из них, как встречи первой и единственной. И каждый раз повторяется узнавание-сомнение: тот ли это детеныш, о котором думалось? И когда по главным приметам, как по родимым пятнам, вижу — он, ищу в нем черты только этой земли.

Было бы хорошо ехать просто любуясь окружающим, смотреть вокруг — на горы, небо, воду и землю и красные прутья тала с сизым налетом. Ехать со своими сокровенными думами, ощущая только легкие толчки крупа лошади под седлом, натягивая уздечку, когда лошадь спотыкается о камни, и просматривать до дна быстро текущие горные ручьи.

Но на всю эту тихую, спокойную красоту я смотрю только мимолетно. Главное сейчас — это смотреть и понимать, смотреть и изучать, запоминать, рассматривать тщательно каждую мелочь, детали.

Записываю, зарисовываю, не задерживая движения, редко замедляю его и только иногда останавливаю (бывает и на день), если увижу что-нибудь очень интересное. Тогда ухожу далеко в сторону со своей сумкой и лабораторией-ящичком через плечо, а Володя выполняет свое задание.

Проводник в это время тоже делает что-нибудь свое — кормит лошадей, перевязывает вьюки или охотится. Не торопясь, он ходит кругами, как собака выискивая дичь, и, бывает, стрельнет куропатку или утку, если от реки близко и легко потом достать. Я испытываю острое ощущение необычайной ценности каждой минуты и каждого часа такой моей жизни. Кажется, что это ее истинные дни и они стоят многих лет. В любую минуту могут, конечно, появиться неприятности и трудности, опасности и может потребоваться напряжение всех сил, но так и надо, все естественно, и настоящее благодатно.

У РОДНИКА

На месте выхода незамерзающего источника глубинных, подмерзлотных вод небольшая воронка, в нее со всех сторон сползает плитняк. Лошади нашли кое-какую траву, и мы решили их здесь подкормить. Володя проходит шурф, проводник охотится на уток.

Я сижу под кустами вторично зацветшего шиповника у родника и слушаю его бормотание. Пишу рабочий дневник. Райский уголок. Рядом перекатывается прозрачный ручей, в который впадает родник. Ловлю легкую живую струйку маленьким стеклянным стаканчиком, делаю анализ. И другую струйку, сбоку, в ложбине, где она усердно роет и роет снизу землю, как маленький крот, вылезающий на поверхность, выбрасывает песчинки и пылинки, и вертит их, и вместе с ними выливается из переполненной ложбинки, а потом мирно, без борьбы стекает в речку.

Анализы получаются разные: в одном больше магния, в другом — кальция. Значит, две разные струи поднимаются по трещинам с большой глубины и на всем своем пути они, может быть, раздельны потому, что лежит между ними вечная мерзлота. Делаю два — три — пять анализов воды родника, ручья, реки, озерца.

Здесь, где нахожусь я, сквозной талик. Но я знаю по материалам, что чуть выше по долине реки, меньше километра вверх, в самом русле, сразу под галькой залегает глубокая узкая линза льда. Она зажата, как в щели, между двумя выступами глинистых сланцев, хотя на поверхности растет кустарник и все выглядит почти так же, как здесь. Вот так — сверху лето, внизу зима.

Наледи у источника нет, и не похоже, что она лежит здесь зимой: нет и признаков наледной поляны — примятой, пожухлой травы, угнетенных кустиков голубики или березки, пятен суглинка от стаявшего льда. Очевидно, наледь возникает на реке, ведь часто источник летом выходит в одном месте, а зимой смещается в реку, потому что берег промерзает.

Около родника тихо.

Вдали от людей мне хочется думать о людях. Об отношении человека к человеку, к природе. И о том, что нужно человеку. Человеку нужно общение. Контакты с себе подобными, или, как теперь говорят, коммуникабельность. Чужие мысли рождают свои. Впрочем, нужно и другое общение — с книгами, театром, кино, телевидением. С природой. Но человек — тоже природа, может быть, поэтому такое общение двустороннее? И это тоже коммуникабельность?

Книги дают то же, что архивы и личные общения: толчок уму, бег мысли, работу фантазии. Еще они восполняют потребность в недоступном — острых переживаниях, перевоплощениях и дальних путешествиях. Утоление жажды познания. Желания всебытия, ощущения атмосферы мира. Свободное возвращение, когда захочешь, в мир узнанный, полюбившийся, ценимый за что-то.

Некоторым именно так нужны географические карты. Книги по географии любят многие. Интерес к какой-то стране часто возникает от первых книг, картинок, сказок. С возрастом он расширяется, иногда становится всепоглощающим.

Особый интерес к книгам по специальности, главному стволу жизни, постоянному ее маршруту…

Когда уезжаешь из города и вообще покидаешь места, густо населенные, и попадаешь в тишину, подобную этой, в беспредельные пространства долин и хребтов, в горную тайгу или в степь, то понимаешь, что это окружение и эта среда если не постоянно, то хотя бы временами, но обязательно подолгу нужны человеку, как утоление жажды у источника.

Здесь изначальный дом человека, прибежище, его исконная родина, где он получает главный заряд для жизни, дыхание и порыв ко всему сущему — живому и неживому. Дом, который всегда примет его и будет кормить его ненасытные глаза и душу. Родина, которая вселяет в него единственную действенную силу — желание работать и создавать.

И приходит сознание, что понимание этого — счастливый дар, и тогда принимаешь этот дар с великой радостью, готовностью и благодарностью, как знак сокровеннейшего доверия и единения с природой.

КЛАДОВАЯ «БРИЛЛИАНТОВ»

Вот мы наконец и добрались сюда, на высокую надпойменную террасу Юдомы, где залегают уникальные подземные льды. Кругом редкие лиственницы, сухостой и ветровал. Вывороченные с корнями деревья лежат, как громадные упавшие подсвечники.

Залежи подземных льдов тянутся поперек террасы почти на километр и в глубину на пять — восемь метров. В документах было сказано, что при проходке шурфов от разложения сильно пиритизированных глинистых сланцев выходили удушливые желтого цвета газы, которые едва не отравили рабочих. Поэтому не удалась и промывка скважин, заложенных в их дне: наверх шла пена, и некоторые скважины пришлось бросить.

Анализ льда подтвердил это, показав сульфатную воду с примесью хлора.

Километровую линию шурфов (каждый через двадцать — сорок метров) я прохожу до конца. И по всем признакам здесь, под ногами, лед.

Широкая пойма с озерами и старицами зимой обычно заносится снегом, летом ее пылевато-суглинистые грунты неравномерно протаивают. Весной все заливается талым, разжиженным грунтом. Похоже, что этот погребенный лед именно такого происхождения — озерно-старичного и частично снежного.

Вдоль шурфов, как громадные серые грибы, лежат отвалы выброшенной гальки и песка; в них уже прокралась вечная мерзлота, а оттаивают они сверху на такую же глубину, как и вокруг на местности.