Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 16)

Володя проходит шурф в том месте, где я надеюсь встретить лед. Я иду по совершенно сухой мари среди кочек по пояс. Издали вижу: на ярко-зеленом мху, будто куча белья, лежит выброшенный Володей из шурфа лед. Приближаясь, застываю в изумлении: среди белой массы яркими огнями горят, переливаясь, многоцветные искры. Лед лежит матово-белый, потерявший от ударов кайлы свою стеклянную прозрачность. Обычный лед, искрошенный, разбитый, выброшенный на землю. Откуда же в нем эти оранжевые, синие и зеленые огни? Откуда?

Я знаю, как светятся льды, как переливаются перламутром под солнцем и луной белые щиты наледей, как торжественно сверкают грозные массивы ледников, — я видела их на тысячных высотах Кавказа, — помню, как в густых тенях искрятся ледопады, помню сахарный блеск вскрываемых льдов в шурфах и полыханье света на стенах шахт.

Такого блеска, какой увидела я в отвалах подземного льда среди дня, нельзя себе и представить. Можно подумать, что внутри ледяных кусков лежат громадные, цветные бриллианты. По одному, по три, по десять.

Или, может быть, это, как в сказке, по чьему-то приказу, по чьей-то благой милости лед превратился в алмазы? А что, может быть, и в самом деле какой-то неизвестный мне человек, несомненно волшебник, когда-то давно сказал (а я забыла!):

— И встретится тебе неизвестно где, в неизвестном царстве-государстве, неизвестно когда — чудо. И превратится обычное вещество на твоих глазах в несусветную красоту или в несметные богатства. И если это будет красота — будет она неизбывна, а если богатство — неисчерпаемо. И сможешь ты сделать с ним все, что захочешь, все истратить. А если попадется красота — останется она с тобой на всю жизнь, только уж денег не даст, не обессудь, так уж вот.

И вот это чудо свершилось. И я не знаю, чего мне желать — богатства, от которого, говорят, все в руках, или красоты, которая останется со мной на всю жизнь?

Но нельзя мне долго оставаться в своей сказке: солнце хотя еще светит и греет, но скоро придут сумерки.

У Володи смущенный вид, как у человека, которому дали подержать несколько миллионов.

— Вот, — говорит он, глядя на лед, — смотрите.

— Сейчас будем разгадывать, почему он так горит, отдельными кристаллами.

— А может, он всегда так?

Беру в руки кусок льда, в котором внутри, в сердцевине, наиболее ярко сверкает зелено-красный «бриллиант», и раскалываю его. Ничего нет. Свет погас. Струйками стекает вода, лед тусклого белого цвета. Может, очень мал источник огня? Беру другой кусок, излучающий густой желтый свет, и терпеливо держу его на ладони, пока не растает. Он горит до последней секунды, потом сразу тухнет, и все пропадает. Опять ничего нет. Совсем ничего.

Не преломление ли это лучей в кристаллах раскрошенного льда? Отхожу в сторону, меняю ракурс. Нет. Что-то горит сосредоточенно и неизменно, какие-то точно фокусированные яркие точки. Достаю лупу, выискиваю куски льда с наиболее крупными, самыми сияющими «бриллиантами» и внимательно рассматриваю. Ничего не видно, только сияние, только яркий свет. Осторожно обкалываю кусочек льда, вот он становится меньше, и я слежу, чтобы не потухало это мерцание, и не отнимаю лупу, смотрю до боли в глазах. Вот подтаивание приближается к огню ближе и ближе, вот померкли слабые отсветы окружающего льда, еще секунда — и гаснет мой «бриллиант». Опять ничего.

Но когда на ладони остается маленькая мутная лужица воды, я вижу крохотный кусочек дерева, щепы. Простой щепочки, принесенной водой. Да, нужно волшебство, чтобы превратить ее в «бриллиант». Поворачиваю кусочек пинцетом и тщательно рассматриваю. Маленькая белая, а теперь мокрая желтеющая щепка. Такое изумительное зрелище создалось от преломления лучей света в кристаллах льда около простой маленькой щепки!

ВСТРЕЧА ЧЕРЕЗ СОТНИ ЛЕТ

Горит дневной костер. Оранжевое пламя порхает прозрачной косынкой и истлевает в светлом воздухе. Дневной костер — всегда сам по себе, ночной — светит нам.

Мы закончили измерения в шурфе со льдом, отобрали пробы на анализы, наспех закусили и выпили чаю. Но шурф продолжает приковывать мое внимание. В стенках шурфа мерзлый темно-желтый суглинок, почти коричневый, с небольшими включениями торфа. Если этот торф отколоть, кажется, держишь в руках кусок полевошпатового гранита, в котором почти нет кварца и слюды.

Любопытен и лед, хотя нового он в себе уже ничего не таит: множество длинных, до полусантиметра, пузырьков воздуха, круглых, блестящих, как ртуть, цепочками тянется вверх. С ними обрывки мха, торфа, взвешенные частички ила — ветвистые, лохматые, переплетающиеся, все то, что обычно находится во взвешенном состоянии в воде болота или тихого, застойного участка реки или озера. Скорее всего старицы.

Вдруг замечаю в выброшенном Володей искрошенном льду что-то черное. Какой-то комочек. Он вморожен в лед, но отличается по цвету от всех включений. Осторожно обкалываю его, жду, пока растает лед, и вижу на своей ладони небольшого черного жука, вроде плавунца. Жесткокрылый, чуть отливающий синевой. Сколько он пролежал здесь — тысячу лет, пятьсот или сто? Так или иначе, стародавний житель. Хорошо бы его сохранить, чтобы не поломались крылья и ноги, до возвращения в Якутск. Помещаю его в алюминиевую бюксу, но потом переношу в небольшую стеклянную банку с крышкой, только что вымытую из-под масла. Туда же мы опустили кусочки льда, чтобы жук не иссушился.

Тихо и безветренно. Володя оделся, сложил наше имущество и нерешительно посматривает на шурф. Мне тоже жаль оставлять его: а вдруг пороем и найдем еще что-нибудь? Но уже иссякает день, солнце прощально подмигивает из-за дальнего леса, река порывами посылает влажный, холодеющий воздух.

Отдохнувшие лошади, немного подкормившиеся острой травой маревых кочек, оседланы, нагружены; мы трогаемся вдоль террасы и через полчаса подходим к переправе. Проводник немного просчитался, лошади где-то не достали ногами дна, и всех нас понесло вниз, но, к счастью, недалеко. Продукты подмокли, и их пришлось сушить.

Совершенно уже в темноте поднимаемся по тропинке вверх на крутой правый берег, идем между черных кустов и наконец располагаемся в зимовье.

Зимовье — избушка метров в двадцать, без сеней, дверь прямо на улицу, вместо порожка свежий обрубок лиственницы — набито прохожим людом до отказа. Но все охотно потеснились, и оказалось, что чуть ли не треть полатей свободна. Мы разместились у окна. В окне, если вплотную прислониться к стеклам (да, здесь были стекла), видны звезды. Вымокшие и основательно продрогшие, мы устроились у печки. Печка из поставленной на попа большой железной бочки из-под солярки раскалена докрасна и горит вишневым цветом. Вокруг, сняв портянки и рубашки, сидит человек пятнадцать мужчин. Свет только от печки.

Прежде чем устраиваться на отдых, я сказала Володе, чтобы поставил банку с жуком на окно.

Сидя у огня, можно предаться блаженному отдыху и бездумью. Вокруг что-то рассказывают, все, конечно, интересно, но передо мной неожиданно оказывается Володя и (о чудо!) глядит не на печку и не на груду сапог в углу, нет, Володя смотрит прямо на меня совсем круглыми глазами и бормочет:

— Он там, — кивает на окно, — он плавает.

Держится он так таинственно и заговорщически, что я отхожу вместе с ним к окну. Кто-то, очевидно, переправляется через реку. В темноте?

— Скажите перевозчику, хозяину, мы ничем помочь не можем.

— Жук плавает, — шепчет он — в банке… вот…

— Жук плавает?

Сон мгновенно слетает. При свете свечи мы рассматриваем жука. Показываю знаками — никому не говорить, чтобы не трогали из любопытства. Жук действительно плавает. Он не очень уверенно загребает своими маленькими мохнатыми лапками желтоватую воду, тыкается носом в стенки банки, но не опускается на дно, где осел небольшой слой ила, а поднимается кверху.

Конечно, мне хочется сохранить жука! Чем бы его накормить? И надо ли его сейчас кормить? А что если он потеряет свои слабые силы, стукаясь об эту банку? Во что его можно пересадить? У нас были бидоны из-под спирта, была посуда, но, пожалуй, самым лучшим «домом» для жука была все же эта банка. Но неужели он так и будет бесконечно вертеться в ней вверх и вниз, так даже только что пойманный жук долго не выдержит!

Жука решили оставить в банке. Банку поставили на окно и прикрыли бумагой с дырками, а чтобы она не была видна, вокруг нее поставили лабораторные ящики.

«КИПЯЩИЕ» РЕКИ

Лица людей такие, что хоть картины с них пиши. Зимовье стоит на пересечении нескольких троп. Народ самый разнообразный. Охотники, пробавляющиеся сейчас мелочью, — далеко в тайгу ходить не время, — отпускники с приисков, старатели-одиночки.

Сюда, в зимовье, пришли пешком. У каждого где-то в крохотной избушке на каком-то далеком «ключе» остался приятель или двое, а он идет сейчас с мешком или рюкзаком ва продуктами, бельишком, табаком. Собственно, все здесь идут пешком, одни мы на лошадях.

Идут старатели с прииска на прииск, попытать счастья где придется. Вот парень, говорит: «Без кино надоело, хочу повеселей жить, хоть здесь и не «жилуха», а все же на Бриджит Бардо посмотреть иногда хочется».

Другой идет жену проведать, третий — к невесте: «Коли за кого не вышла, скоро свой дом рубить буду. Может, тут и приживемся, как придется».