Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 18)

Заметно, что пожары прошли недавно. Обычно через два-три года после пожара появляется кипрей — веселый иван-чай с нежными розовыми метелками. Потом вейник, через пять-шесть лет — мох. Считается, что ягель — олений корм — вырастает только через десять лет. Если сгорает вся трава с корнями и верхним слоем почвы, на пожарищах ничего не растет по семь-восемь лет.

Лиственница — властительница тайги: одна она в этих краях растет и на склонах гор, и на террасах, и в долинах. Только у самых русел рек, прячущих талики с водой, растут лиственные деревья и кустарники — ива, рябина, тальник. А постоянные спутники лиственницы — багульник, брусника, голубика, лишайники и, конечно, мхи.

Лиственница растет почти над самой мерзлотой на талом летом слое всего в двадцать сантиметров, корни ее распластаны, она легко валится набок даже от слабого ветра. Упавшие деревья загораживают тропу, и мы то и дело перелезаем через них или обходим стороной.

Попасть снова в свежий лес было как выйти из ада, хотя лес опять оказался глух и темен. Потом запахло прогретой хвоей, под ногами среди сухого мха и травы замелькали серые глыбы песчаника.

У высокого склона горы проводник Иван и Володя перевьючивают лошадей, укрепляют подпруги. Предстоит крутой и тяжелый подъем. Три перевала в день, все тропы почему-то проложены не траверсом — вдоль склона, с постепенным подъемом, а прямо вверх, в лоб, будто кто-то нарочно, со зла, для мучений, наделал такие дороги. Страдаешь за лошадь и все же едешь. На очень крутых подъемах Володя и проводник идут пешком, а навьюченные лошади тянут все время. Считается, однако, что лошади с седоком идти все же легче, чем с вьюком.

Стыдишься за людей и ощущаешь свою вину тоже, понимаешь, что в таком отношении к живым существам кроется что-то большее, чем небрежность, это скорее ощущение власти над тем, над чем нельзя иметь власть, — над жизнью и смертью.

А пока перед нами лошади, с которыми мы вместе преодолеваем эти дьявольские кручи, эти скользкие, замшелые подъемы и спуски, как в бездну. Как они стараются, напрягают не жалея свои мускулы, останавливаются в изнеможении, еле переводя дух, и я вижу, как, стянутые подпругой, тяжело ходят их бока и как трудно им отдышаться из-за этой подпруги. И как они, не ожидая полного отдыха, почти тут же (понимают необходимость!) без понуканий снова тянут вверх.

Тропа все круче, лес постепенно редеет. Под ногами плоские, серые, покрытые лишайниками камни, скользкие от тающей мерзлоты. Между камнями на ветру качаются звездочки камнеломки. Просветы между деревьями все чаще, и мы выезжаем на седловину.

Водораздельные пространства тянутся бесконечно, куда хватает глаз, и кажется, по ним можно ехать, никуда не спускаясь. Слева и справа внизу начинаются долины и уходят глубоко вниз, прямо или извиваясь вместе с белеющими на их дне речками, и седловина, по которой мы идем, тоже слегка извивается, но каждый ее изгиб — километры. Похоже, что идем по спине гигантского и бесконечно длинного неподвижного зверя в пестрой, от разноцветных лишайников, шкуре.

Иногда я схожу с лошади. Приволье хребтов неотразимо. Открытый горизонт, голубые складки гор. Кое-где поднимаются ветки кедрового стланика.

Вся поверхность и в лесу, и на открытых местах, и даже здесь, на каменистом склоне, имеет увалистый, бугристый вид: везде «работает» мерзлота. Если нагнуться и рассмотреть, все эти холмики и увальчики не что иное, как система трещинных морозобойных полигонов, в середине вспучившихся.

От водораздельных болот бегут вниз мелкие верткие ручьи, они прячутся в осыпях и пропадают в затененных, прохладных долинах, полных таежной тишины.

Горные каменистые россыпи нередко занимают все водоразделы. Среди хаоса раздробленных скал как-то особенно ощущаешь древность Земли. Россыпи покрыты тончайшей коркой лишайников и кажутся черными, дымчатыми и бурыми. Возникают эти россыпи от разрушения горных пород, от резкой смены температур воздуха и от очень сильного здесь морозного выветривания.

Горные россыпи собирают воду горных вершин и питают небольшой надмерзлотный слой. В изломах поверхности среди мелкой, нежной зелени даже сейчас, в засуху, выходят, тихо позванивая, тонкие струи холодных ключей.

Россыпи — конденсаторы влаги воздуха. Между крупными глыбами кое-где виднеются стекловидные пленки льда — остатки подземных льдов, которые, впрочем, нередко и не растаивают полностью, а подпитывают родники. Льды эти возникают от замерзания талых весенних вод и осенних дождей в пустотах переохлажденных камней и в их трещинах. Иногда лед накапливается до значительной толщины. Он заполняет промежутки между камнями и со временем прикрывается плащом разрушающихся осыпей — дресвой и суглинком.

Вот и спуск в долину. Путь по седловине кончился.

ПОГИБАЙ-ПРОПАДЕШЬ

Берег быстрой и довольно полноводной здесь реки Джепканги сух и ровен. Пышное разнотравье по берегам, рябина, шиповник. Долина широкая, хорошо прогрета солнцем.

Оставшаяся позади погибшая тайга, как бы впечатляюща она ни была, стирается в памяти торжествующей силой живого, цветущего леса. Надпойменные острова и террасы утопают в купах лиственных деревьев и высоких кустарниках. Здесь такое их богатство, что можно забыть о суровости нашей хозяйки — вечной мерзлоты. Издали среди зелени видны огороды и даже парники. Мы ведь на самом юге нашего района.

Похоже, что раньше мерзлота здесь залегала ближе, а теперь, после того как человек приложил к земле свою деятельную руку — строил, корчевал, рубил, она отступила в глубину и дала ему возможность заняться немного сельским хозяйством.

Проводник ищет брода. Раза два или три он входит в воду и возвращается обратно, наконец связывает вместе двух вьючных лошадей, берет поводок от первой в руки и, оглянувшись на нас, входит в поток. Следом двинулась я, за мной, помедлив, Володя.

Река выглядит неглубокой, но скорость течения оказывается больше, чем можно было предположить. От движения кружится голова, все бешено несется в сторону, лошадь ежесекундно спотыкается. Я смотрю на ее темные уши, они то стоят торчком, то от малейшего изменения шума воды (а он все время меняется) или от стука копыт о камни разваливаются в стороны, или только одно остается стоять на страже. Вьючные лошади идут вытянув шеи, их подтягивают повода, которыми они связаны.

Вдруг почти у самого берега, куда мы должны выйти, лошади стали толчками погружаться в воду. Вокруг них с верховой стороны потока сразу закипели белые пенистые бурунчики. Поднимая вверх морды, они хрипят и крутят головами. Сзади неожиданно раздается сильный всплеск. Оборачиваюсь — Володи нет. Лошадь с пустым седлом трясет головой, будто пытаясь вылезти в гору. Так и есть, зад ее осел, она в яме.

— Иван, Иван, стойте, Володи нет.

Иван не слышит меня из-за шума реки. Он занят своей лошадью и двумя вьючными: те тоже то ли плывут, то ли выбираются из ям. Веревка, которая связывает их, мешает. Их кивающие в напряжении головы видны за дергающимися вьючными ящиками и сумами, уже сильно подмоченными и темными снизу.

Грузное барахтанье с той стороны, где я не ожидала, тяжелое дыхание — и Володя почти уже за моей спиной, значит, все в порядке, жив. Сесть в седло ему не удается: он хватается за седло и за гриву лошади, повод поймать не может.

— Володя! — кричу ему. — Все будет в порядке, держитесь за гриву!

Иван уже выбирается на берег, значит, ям больше нет. Володе трудно передвигаться в воде в сапогах и мокрой одежде. Он громко и нервно кашляет и дышит открытым ртом. Глаза круглые, губы лиловые, молчит.

— Сейчас, сейчас выберемся, Володя, уже мелеет, все в порядке!

Вылезли. Иван огорченно бормочет:

— Черт его знает, кто же думал, казалось, все нормально, два раза пробовал, сами видели, почти до середины реки доходил. Ямы у берега, вот что.

Он чувствует себя виноватым, хотя вины за ним, конечно, никакой нет. Обращается к Володе:

— Не дрейфь, парень, река неглубокая, в таких не тонут, плавать-то умеешь?

Володя молчит. Он мокрый, с него потоками бежит вода. Будто поняв меня, он вдруг улыбается (в самом деле улыбается!) и говорит довольно внятно:

— Умею.

Камень с плеч. Нам столько предстоит бродов, посложнее этого.

— Хозяйка тебе спирту даст, — довольно говорит Иван. Он не сомневается, что у нас есть спирт, и полагает, что спирту заслуживаем мы все. — Согреешься, окрестим, значит, тебя. Через полчаса в поселке будем. Порядок.

Володя молчит, уже успокоился и даже чем-то вроде доволен. Я теперь привыкла различать на его постоянно сумрачном почти детском лице, с вытянутыми в трубочку губами и сдвинутыми бровями, даже самые легкие тени удовольствия и неудовольствия.

— Погибай-пропадешь, вот что, — говорит он и уже явно улыбается, пряча, однако, от меня глаза.

— Что, что?

— Кореец. Помните корейца, как его, Ли Хван, что ли? Всегда говорил, чуть что плохо: «Ай-яй, погибай-пропадешь». — И слегка картавит: — Воду туда-сюда таскай-таскай, совсем погибай-пропадешь, через тайга пойдешь, ай-яй, погибай-пропадешь…

А верно, кореец так говорил. Володя, оказывается с юмором. В самом деле погибай-пропадешь. Но дальше будет тяжелее, и я довольна, что Володя постепенно приготовится к нашим трудностям. Похоже, он действительно доволен крещением.