Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 19)

А вокруг разлита такая мягкая, такая нежная тишина. Так неожиданно тепло здесь у реки, что не хочется расставаться с этим даром. В теплом сумраке пахнет какими-то кустарниками, какими-то невидимыми цветами. Тропа идет между тополями. От тропы поднимается легкая пыль, и темные склоны раскинувшихся вдалеке гор приветливо встречают нас. Скоро ночлег.

ДЕНЬ ТВОЕЙ ЖИЗНИ

Володя чем-то недоволен. Устал? Простужен? Прошу выпить спирта, конечно разведенного, хоть двадцать граммов. Нет, выпил чаю. Вспоминаю нашего замначальника, который опасался, что Володя выпьет весь мой спирт до первого прииска.

Володей я в общем-то довольна. Но вечно хмурое его лицо переносить тяжело, не покидает чувство не то вины, не то каких-то невыполненных обязательств. Говорю ему примерно так:

— Любой день — и легкий, и трудный, и веселый, и грустный — хорош. Если только это не день трагедии и непоправимого несчастья. Любой день. Так же как нет плохой погоды, любая — хорошая. Каждый день — это день твоей жизни, неразменная ценность. Он нужен и прекрасен. Береги его, не торопи его, цени его, прости ему все.

— А если человек, — говорит вдруг Володя, — делает в своей жизни не то, что ему нравится, и каждый день его жизни для него невыносим поэтому?

— Например?

— Например, человек хочет ездить, ну вроде как мы с вами, а он должен сидеть в конторе, прикованный к столу, и только раз в году может куда-то уехать? Ему, может, жизнь не мила.

— Тогда пусть он добивается того, чего хочет. Его тянет в пустыню, в тайгу, в океан — так пусть он делает шаги к своей цели, и тогда каждый день его жизни будет днем приближения к этой цели. Но сколько людей ни за какие блага не поедут ни в пустыню, ни в тайгу, ни в океан. Им нужна лаборатория и вот тот письменный стол, о котором вы говорите. И каждый день их жизни дорог им и ценен.

Все дело в том, как смотреть. Часто о простых истинах мы узнаем случайно, от кого не ожидали. Вот, например, много лет назад один случайный человек сказал мне вдруг такое: «Люди не умеют отдыхать, а это очень важно — уметь отдыхать. Как они отдыхают, хотя бы в выходной день?

Начинается утро, человек вскакивает, торопится, не замечает, как одевается, как завтракает, не видит утреннего прекрасного солнца в окне и его отражений в стеклах, в стаканах на столе, в глазах своего ребенка.

Он знает, что едет на дачу, и вот он выбегает из дома, тащит за руку ребенка, не видит улиц и домов, бежит к автобусу и метро. У него перед глазами то место, куда он едет, откуда, он считает, у него начнется отдых — дача, палатка, теплоход… А пока все мимо, мимо, мимо… Он живет предстоящим, будущим, а настоящее теряет! Вокруг светится день, идут часы его жизни, и он упускает их. Он торопится туда, где начнется его настоящее. А ведь все настоящее…»

Разговор с тем человеком получился у меня потому, что мы вместе ехали на дачу. Видя, как я озабочена, никуда не гляжу, тороплюсь и отвечаю невпопад, он вдруг остановился (дело было на улице) и сказал:

— Знаете что? Отдыхайте.

— Что?

— Отдыхайте. Ваш отдых уже идет. Вот и отдыхайте. Не надо ждать этой вашей веранды на даче. Останется слишком мало времени. Настройте себя. Ничего не надо откладывать в жизни, особенно то, что зависит от вас.

Я больше не встречала этого человека, но не забыла его. Каждому из нас встречаются такие люди-вехи, они не направляют нашу жизнь, но иногда в малом открывают большое.

Володя почти улыбается.

— Все понятно, — говорит он быстро и неожиданно переводит на меня свои желтые глаза. — В общем, не торопиться, разглядывать все кругом и помнить, что ничто не повторится. Так?

Браво. Может, из него получится специалист по составлению резолюций?

Я все же уговорила его выпить пополам со мной бюксу спирта, что-то около тридцати граммов. Я решила выяснить причину его постоянной мрачности а почему он не смотрит в глаза. Возможно, он недоволен, что поехал со мной.

— Что вы, — говорит Володя, — я считаю это необыкновенной для меня удачей.

— А почему же вы никогда не улыбаетесь?

— Мама говорит, что это неприлично. И в глаза смотреть нельзя.

Я не рассмеялась, я поняла, что это воспитание. И эти черные заплаты на его выгоревшем светлом полугалифе и рубашке с карманами. Простая женщина передала ему свою правду, которую считала необходимой в жизни.

ПОСЕЛОК ЮР

Неожиданно приехал Шугов, радостный, оттого что нашел нас, оживленный, энергичный. Насыщен впечатлениями, фактами, сводками. С интересом описывал многочисленные встречи с людьми, природу, ахал. Хочет под моим покровительством добраться до царства вечной мерзлоты и, как он выразился, быть представленным во дворце. Дворцы подземные, в большом количестве лежат прямо под ногами. Обещание поэтому даю легко.

Наш приезд в этот поселок омрачился печальным событием. Открыв суму, где была банка с жуком, обнаружили, что жук мертв. Он лежал на спинке на дне банки, поджав мохнатые лапки, и не двигался. Я взяла его в руки. Не уберегла, не сумела, не смогла. Не знала как.

Отчего он умер? От голода? От слабости? От новых условий? Или это закономерная и естественная реакция организма после многолетнего сна? Когда-нибудь люди будут легко справляться с такими задачами и они будут казаться им простыми.

Мучает меня одно: может быть, он не мог держаться на воде, и надо было положить ему в банку щепочку, ветку, что-нибудь, по чему он мог бы вскарабкаться наверх, вылезти?

Что теперь рассуждать.

Живое существо из прошлого. И люди и звери, его современники, умерли, а именно ему удалось сохраниться и ожить. Наверное, если вскопать и разрыть всю поверхность той террасы, где мы его нашли, то обнаружится не один его сородич, и, может быть, рабочие, пробивавшие шурфлинию, не раз видели его замерзших собратьев и выбрасывали их вместе с грунтом. Возможно, были и более крупные экземпляры, и какие-то другие виды.

Переживая неудачу, я понимала все же, что дело, видимо, не только в моих оплошностях. Оживание оказалось непосильным грузом для маленького пришельца…

Рядом с поселком Юр возвышается громадная гора белоснежного кварца. Поселок стоит в окружении гор. Солнце приходит сюда не сразу, а тогда, когда за горами уже давно день. Но, придя, солнце не торопится уйти — на западе горы положе. И все же, когда на западе еще яркий день, в Юре наступают сумерки.

Недалеко от поселка расположены очень своеобразные, невысокие возвышенности, большей частью округлые, вроде куполов-караваев, иногда даже почти заостренные сверху, с пологими, мягкими очертаниями.

Домики поселка чем-то похожи и на русскую избу, и на таежную избушку. От русской избы в них лавки вокруг стен и русская печь. От таежной избушки — отсутствие сеней, клетей, чуланов, часто даже обычных двускатных крыш, просто на срубе лежит накат из бревен, а сверху он засыпан землей и торфом, и растет на нем трава и розовый кипрей.

Срубы стоят на клетках из коротеньких обрубков бревен — давний, естественно узаконенный тип небольших и временных построек на вечной мерзлоте. При оттаивании летом грунта под домом клетки до некоторой степени компенсируют неравномерность оседания. Так строят сейчас только в тайге, где много дерева и постройки в основном временные.

Когда-то, когда на мерзлоте только начинали строить, разрушения домов и других сооружений были очень велики. Фундаменты проседали, двери перекашивались. Особенно страдали каменные дома: через несколько лет они сильно оседали, стены покрывались трещинами и разваливались.

Сейчас на мерзлоте строят двумя основными способами: с сохранением вечной мерзлоты в основании под зданиями (как в Норильске) и с ее предварительным уничтожением, то есть с искусственным протаиванием. Уничтожают ее там, где она слабая, с высокими температурами, где-нибудь в ее южной зоне. В суровых условиях Севера почти всегда мерзлоту сохраняют.

Бродить по кварцевой горе — ощущение необычное. Гора похожа на снежную, прикрытую грязноватыми ошметьями, — это осыпи глинистых сланцев и того же кварца, темные сверху от ветра и лишайников. Начинается кварц почти с поверхности, вместе со сланцами, расслоенными до тончайших плиточек и насыщенными льдом. Сверху все это поросло шиповником с темно-зелеными резными листьями, еще белобокой брусникой, розовыми метелками неизменного кипрея и стелющимся по земле кедровым стлаником. Кое-где стоят обгорелые лиственницы.

Между осыпями на склоне горы видны пустоты, они темнеют, как входы или лазы в пещеры, иногда в них поблескивают стекловидный лед и куски кварца. Длинная кварцевая штольня внутри горы идет сначала прямо, потом зигзагами. Постепенно понимаешь, что углубляешься в ее мерзлое чрево. Температура воздуха — минус два градуса. С потолка через щели и трещины сочится вода, капает и стекает струями.

Как-то днем Шугов пришел к нам на кварцевую гору, и я сказала ему:

— Володя очень занят шурфами, и я без лаборанта. Вы пышете здоровьем. Это как раз то, что нужно. Я не могу видеть, что это пропадает даром. Будьте моим лаборантом, когда свободны, конечно. Статью свою напишете в Якутске. Я хочу материализовать ваши восторги, посвященные мерзлоте.

Он комично вздохнул:

— Все мужчины так ошибаются. Все они хотят в полет, а их на землю.

— На землю, это что. Под землю. И далеко.