Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 3)

Оказывается, Володя не знал даже, за какую вожжу надо дергать, если хочешь повернуть. Он молчал. И во время этой «интермедии» не проронил ни слова и молча спрыгнул с двуколки.

Что делать, пройдет время — всему научится.

Подготовка к экспедиции шла в маленьком белом домике на окраине станционных владений, почти у соснового леса. По утрам над домиком шумели сосны. Потом они затихали и неподвижно стояли в жарком, насыщенном запахом хвои воздухе. В домике было душно; ведро воды, вылитое на пол, через час испарялось. Куковали кукушки. Почти под окнами росли дикие ирисы. Мы чертили какие-то эскизы, ездили в город и бегали по мастерским, что-то заказывали, добывали, получали у себя на складе снаряжение.

С собой нам нужно было взять ватную одежду, спальные мешки, палатку, посуду, сушильный шкаф с бюксами, несколько десятков полуметровых термометров в латунной оправе, «заленивленных» медными опилками («заленивливать» их научился Володя), полевую химическую лабораторию для анализа воды и многое другое. Взяли даже железную головку кайлы, чтобы не просить каждый раз на приисках. И конечно, основные продукты — масло в бидоне, сахар, кое-какие консервы, вермишель и пять литров спирта в двух бидонах.

Вручая мне спирт, наш замначальника (тот, что искал мне лаборанта) несколько раз повторил, что на каждый грамм у меня должны быть составлены убедительные объяснения, иначе с меня будет взыскана стоимость. При этом получалось, что убедительной причиной могло быть что-нибудь вроде растирания утопленника, не меньше.

— У вас парень-то, о-го-го, какой верзила, — добавил он и подмигнул мне, — ему этих пяти литров до первого прииска не хватит.

И вот потом, перед отъездом, вместо того чтобы помогать мне в последние часы, когда без конца требуется что-то перевязывать, доупаковывать и таскать, Володя убежал в город искать маму с паспортом. Появился он, когда наш грузовик, полностью нагруженный, рокоча, стоял у крыльца белого домика, готовый ринуться на аэродром.

При въезде в город Володя постучал в крышу кабины и попросил остановить машину. Он спрыгнул, буркнул «Я сейчас» и побежал, придерживая на голове свою выгоревшую крохотную кепочку-картузик, скорее всего еще детскую, куда-то к видневшимся поодаль баракам. Там на нешироком перекрестке на утреннем ветру его ждала невысокая худощавая женщина.

Они постояли минуты две, женщина что-то говорила, Володя слушал, потом повернулся и побежал обратно. Вид у него был повеселевший, он довольно быстро влез в кузов, как я его учила — по колесу, и мы двинулись.

ДОЧЬ ЗЕМЛИ

Я смотрю в иллюминатор. Внизу под нашим небольшим стареньким ЛИ-2, еще летающим на таких вот немагистральных трассах, в серовато-розовом предвечернем тумане стелется бугристая сверху, вся в пушистых шалях темно-зеленая тайга. И в этих шалях, как вдавленный гигантским прессом рисунок, лежат и ветвятся мощные стволы рек Амги и Алдана с их притоками и ручьями.

Володя в окно не глядел, он читал.

— Ого, — услышала я вдруг и увидела у него в руках книгу о мерзлоте, которую дала ему несколько дней назад. Пусть хоть немного узнает о том, чем мы собираемся заниматься, — в Якутске было не до того. Летит он в первый раз, и вот на тебе — взял книгу и читает, вместо того чтобы взглянуть на нашу землю сверху.

Посмотрела ему через плечо. Что его удивило? Наши книги часто поражают новичков. Когда-то они поразили и меня — на всю жизнь.

В книге, что читал Володя, говорилось: «Мерзлая зона Земли в пределах суши занимает около двадцати четырех ее процентов, в северном полушарии — двадцать два миллиона квадратных километров и в южном — тринадцать.

Она полностью охватывает Антарктиду, северо-восточную часть Евразии, значительную часть Канады с арктическими островами и Гренландию.

Высокогорные области всех континентов, в том числе и в тропическом поясе, заняты мерзлотой. Не проверено еще только существование мерзлых пород под дном центральных частей океана, где они могли образоваться в результате затекания холодных арктических вод в глубокие впадины. На дне океанов в вечном мраке лежат тяжелые и холодные воды с отрицательной температурой. Это своего рода «жидкая» вечная мерзлота.

В СССР мерзлая зона занимает сорок восемь процентов всей территории, или десять с половиной миллионов квадратных километров, и восемьдесят процентов Сибири.

В горах Тянь-Шаня горные породы скованы мерзлотой выше отметок порядка трех с половиной тысяч метров. Ниже — острова мерзлых пород. В Монголии мерзлота занимает сорок процентов территории, в основном в виде островов в северной ее части.

На севере, вдоль побережья Сибири, мерзлые породы залегают полосой под днищами мелких шельфовых морей, так же как и вдоль Североамериканского континента. Ширина этой полосы в Сибири, даже против устьев больших рек — Лены, Индигирки, Яны, отепляющих ее своим стоком, достигает порядка двадцати пяти километров, а между ними, видимо, значительно больше».

Не глядя на меня, Володя говорит:

— Вот не думал.

А казалось бы, надо. Живет в самом сердце страны мерзлоты.

— В Китае тоже есть мерзлота, — говорю я. — Знаете? На севере.

Самолет поднялся выше, и горы вдруг потеряли свой пышный покров. Мы пролетали не так уж далеко от стыка трех хребтов — Станового, Верхоянского и Сетте-Дабан, идущего параллельно хребту Джугджур, в отрогах которого нам предстояло работать. Мерзлота, мерзлота, мерзлота без края.

Вдруг я вспомнила:

— Вы взяли записки Тани, за которыми я вас посылала перед отъездом?

Володя не шевелится. Потом он полуоборачивается ко мне, но молчит.

— Володя?!

Зачем я понадеялась на него?! Конечно, забыл. Напрягаю память — он вышел из дома с ватником и каким-то мешком. А листки эти о первых шагах изучения края, куда мы летим, о ростках нашей молодой науки, о первом ее становлении. Я поручила составить этот небольшой обзор нашей старшей лаборантке — молодому специалисту-географу, — только что кончившей Московский университет и приехавшей к нам работать. Хотела на всякий случай иметь этот конспект, может, он пригодится мне для доклада работникам приисков.

Таня с радостью согласилась и вчера, в это сумасшедшее утро отъезда, принесла мне перепечатанные листки. А когда Володя прибежал с паспортом, я, уже сидя в машине, вспомнила, что они лежат на подоконнике, и попросила его принести. Он побежал. Может, спрятал в свою сумку? Нет.

Такая рассеянность! Как будет дальше?

Горные хребты лежали теперь почти голые: Иногда набегали облака, и в их просветах мелькали, как сквозь белый дым от паровоза, блестящие нити рек, ущелья, долины, горы — то желтоватые, то почти фиолетовые, обнаженные и обрывистые.

ТРИ РАДОСТИ

Самолет поднялся и полетел почти бесшумно — ветер относил звук. Распластав крылья, он не спеша понесся над лесом, как птица на ночлег. Теней уже не было. Мы остались на крохотном зеленом слегка кочковатом аэродроме среди гор, в окружении хилого лиственничного леса. Солнце слегка угадывалось за лесом по бледно-золотистым стрелам.

Вместо того чтобы собирать разбросанные вещи, Володя смущенно топтался на месте, сутулился и, отвернувшись, искоса поглядывал на меня. Вещи валялись вразброс, так, как их скинули с самолета.

Юго-Восточное Верхоянье. За деревьями слышен глухой, буркающий голос Юдомы, берущей начало высоко в горах в суровой, сказочной стране Сунтар-Хаята. Там узкие ущелья, скалистые пики гор, ледники, спускающиеся с высоты трех с лишним тысяч метров, и водопады.

До Охотского моря рукой подать — не больше двухсот пятидесяти километров. С этих пиков, которые видны на горизонте, оно должно быть видно, море. Где-то к западу и к северу уединенно текут реки Хандыга, Белая, Аллах-Юнь. Зимой они покрываются бугристыми наледями, переслоенными водой и снегом, и создают ландшафты дикого ледяного края.

Мы сейчас будто в центре концентрических колец. Первое кольцо — близкий лес, тонкоствольный, «пьяный», деревья вкривь и вкось, кое-где совсем вразвал. Рахитичное детище вечной мерзлоты. Второе, очень дальнее кольцо — горы. Как стены гигантского дома без крыши, местами расщепленные, с острыми пиками, с ущельями, в которые еще светит своим золотым светом день.

Горы главенствуют. Они определяют пейзаж, создают впечатление отрешенности, удаленности, изоляции. От бледного, чистого неба исходит тихая безмятежность. Земля, холодная, с невысокой жесткой травой, уже начинает источать едва ощутимые холодящие струи.

За лесом должен быть поселок. Нужно идти, наладить перевозку имущества, подыскать квартиру, ночлег — хотя бы на сегодня. Надо превозмочь вялую заторможенность, оставшуюся от полета, от резкой смены давления, и переломить желание тихого отдыха, заслуженного, казалось бы, после месяца выматывающих сборов и скрупулезной подготовки к отъезду. И я иду в поселок вдоль берега небольшого ручья, торопливо переливающего свои струи по бело-черным камням. Под ногами влажная тропка, и нога в сапоге немного тонет. Близко мерзлота.

Холодом от земли тянет все сильнее, куда заметнее, чем у нас «дома» — в Якутске, где тоже мерзлота, но там она начинается на глубине трех метров и больше, а здесь, наверное, не более чем в полуметре. Да и среднегодовая температура воздуха здесь на несколько градусов ниже — минус четырнадцать-пятнадцать, а в Якутске — минус одиннадцать, хотя морозы зимой там сильнее. Но как теплы там сейчас вечера и ночи — как на юге!