Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 2)

— Я говорю, неужели вы никогда не видели всего того, что делает вечная мерзлота? А знаете, кроме всего прочего она еще ведь и художница, только ее удивительные произведения надо уметь смотреть и читать.

Он вздохнул:

— Я к этому привык. Теперь все надо уметь смотреть и читать. Все по-особому, иначе ничего не поймешь. Раньше, наверное, было проще — видели то, что видели, читали то, что написано. Я имею в виду уже другое — живопись, литературу… Вероятно, кое-что я все же видел здесь. Вы правы, ведь я живу в Якутске, ну и недалеко, конечно, выезжаю. Но, кроме искореженных мерзлотой домов, осевших полов и печей, из ее «художеств» ничего не видел. Нет, еще я видел страшное: вы, конечно, об этом тоже знаете, например, человек, желая сделать у себя в кухне подполье, вдруг обнаруживает там в земле покойника, ушедшего к предкам лет двести назад, да еще прекрасно сохранившегося, чуть ли не живого. Нет разве?

— Здесь действительно строили дома на старых кладбищах, на окраине города. Такое случалось, о чем вы говорите, но редко. Чаще при строительстве родственникам предлагали перенести захоронение.

— Ну какие родственники спустя двести лет? Но других чудес я больше не знаю. Не видел.

— О, есть много поразительно интересного. Вы не наблюдали мерзлоту во всей ее красоте и власти. Конечно, мерзлота наделала достаточно бед и принесла много убытков человеку; одно строительство на ней чего стоило. Но и человек был виноват: не всегда по незнанию обращался с ней как нужно.

— Вы меня заинтриговали. Хочется мне все посмотреть на месте. Я, пожалуй, прилечу к вам туда. Покажете?

— Из того, что там есть. Но каким образом вы прилетите?

— У меня командировка и в ваши края. Что смеетесь? Могу показать, верное слово. — Он полез в боковой карман куртки. — Но я не думал заезжать во все пункты. Теперь заверну. И художества мерзлоты посмотрю, я ведь сам немного художник. Любопытно. Но ближе к делу, вон мой самолет уже вырулил на стартовую дорожку, и к нему что-то повезли.

— Запасные части.

Он погрозил мне:

— Шутки в сторону. Когда вы будете в Юре?

— Предполагаю, в конце августа.

— Я найду вас там. Не будете же вы все время скрываться в тайге?!

— Маршрут я буду составлять на месте, после работы на прииске и в архиве. Найду подходящие объекты. Мы должны сделать километров восемьсот по тайге. Видимо, верхом на лошадях. Буду поэтому зависеть от приискового начальства — своего транспорта у меня нет.

— Понимаю. Послушайте, — глаза его смешливо сузились, — знаете, что мне пришло в голову? Мне кажется, вы, мерзлотоведы, потому не можете быстро разгадать все тайны вашей мерзлоты, что привыкли думать о ней, как о страшной, вредной старухе, бабе-яге из сказок, ехидной и коварной. Ну, знаете, в них всегда так изображалось все темное и злое. А она — ваша мерзлота — юная девушка, озорная шалунья, почти дитя, вы должны это знать лучше меня, ведь она — дочь Земли, так?

— Ах, вот вы о чем! Ну, если условно принять, что Земле, которой четыре-пять миллиардов лет, всего сутки, то мерзлоте, которой миллион лет, всего треть минуты. В самом деле, дитя.

— А человек разумный живет только две секунды, да? Видите, я все же немного знаю ваши исчисления. Хотя все эти выкладки не в нашу пользу, мы не умеем быть юными в свои сто тысяч. А она вот, по-моему, умеет. И все, что она делает, все ее каверзы, я так себе представляю, не козни ожесточенного ума и не домыслы разочарованной старости — это все юные шалости.

— Я чувствую, что после поездки вы напишете поэму о вечной мерзлоте. А эта ваша образная речь в ее защиту, наверно, услышана ею, и вам у нее в гостях будет хорошо. Приезжайте.

— Желаю удачи!

Он побежал к самолету чуть прихрамывая, не очень высокий, довольно крепкий, уже седеющий человек, и я подумала, что, несмотря на возраст и седину, в нем есть какая-то привлекательная молодая порывистость.

По радио объявили посадку на наш самолет. Я кивнула Володе, и он подошел с носильщиками.

ВОЛОДЯ

Мы должны были вылететь из Якутска в пять часов утра. На рассвете (рассвет здесь очень условно отделяется от белой ясной ночи) пришел из города Володя, и оказалось, что этот младенец двадцати одного года от роду забыл паспорт. Все документы хранит мама, потому что он может их потерять…

Когда окончательно выяснилось, что экспедиция состоится, я попросила заместителя начальника нашей научной мерзлотной станции узнать в учебных заведениях города, нет ли там для меня спутника — юноши, грамотного, способного освоить быстро роль лаборанта и наблюдателя, скромного, сильного, согласного выполнять любую работу, в том числе бить шурфы в мерзлом грунте, таскать вещи и делать все, что потребуется.

Я совсем упустила из виду, что нужно еще было сказать: отчаянного, смелого, ловкого, сноровистого, приспособленного к жизни. Но, может быть, и лучше, что не сказала, потому что это было бы уж слишком требовательно и, может, такие качества несовместимы в одном человеке.

Стали приходить ребята — возмужалые и совсем мальчики. Вообще-то их было не так уж много. Был июль, каникулы, в Якутске стояла страшная жара, что-то около тридцати пяти градусов, все разъехались.

Пронырливый тщедушный мальчишка с черными хитрыми глазами сразу поинтересовался, сколько он со всего этого «будет иметь» и есть ли там кино. Был толстяк, испугавшийся, что передвигаться все время придется верхом на лошадях. Был выхоленный, хорошего сложения «не последний студент» пединститута, как он мне отрекомендовался, радостно объявивший, что возьмет ружье и обеспечит меня дичью. Потом он показал пальцем на ту небольшую часть нашего имущества, которая лежала в моей жилой комнате, и с любопытством спросил: поедет ли все это с нами и кто это будет носить? Видимо, вопрос этот все же его беспокоил.

Володя не спрашивал, ни на чем мы будем передвигаться, ни где будем ночевать, ни что будем есть. Передо мной стоял высокий плотный парень с атлетическими плечами, светловолосый, немного курносый, с рыжеватыми бровями и лицом насупившегося двенадцатилетнего мальчишки, который вот-вот заревет от суровой проборки. На меня он не смотрел, а разговаривал, обшаривая глазами комнату. Когда же надо было перевести глаза через меня, он быстро «зыркал» ими и продолжал путешествие по стенам.

Говорил он закрыв рот рукой, так что я почти ничего разобрать у него не могла, а иногда, разговаривая, отворачивался от меня совсем. Я приняла это за смущение, а потом подумала, что у него болит зуб, но все оказалось совсем не так и причины выяснились значительно позже.

Одет Володя был в выцветшую бумажную рубашку навыпуск когда-то серо-зеленого цвета, с ремнем и в такие же брюки полугалифе. На ногах — ботинки с обмотками. Светлая рубашка и брюки были разукрашены крупными и многочисленными черными заплатами самой разнообразной формы, то в виде большого полумесяца, то квадрата или круга величиной с детскую голову.

Володя явно не придавал никакого значения этим заплатам и сразу меня этим подкупил. Пренебрежение к одежде и устойчивость к столь распространенной среди молодежи оглядке на мнение товарищей, может быть и на их улыбки, были просто удивительны. Ведь по существу это независимое отношение к жизни, уже мировоззрение. Я почувствовала к нему уважение и настолько уверилась в такого рода линии поведения, что не предложила ему взять со склада в счет зарплаты лыжный бумазейный костюм, и в этом меня потом кое-кто упрекал. Я же не хотела смущать Володю. Подсознательно жила и другая мысль, что он умышленно, из бережливости, в экспедицию оделся похуже.

Володя учился на третьем курсе строительного техникума, там же работала уборщицей его мать. За него просил директор, дал ему хорошую аттестацию, сказал: пятерочник, скромный, очень бедный. Я взяла его. Несмотря на рост и видимую мощь, Володя, однако, совсем не походил на защитника, который мне, конечно, мог пригодиться там, куда мы направлялись.

Итак, с поисками рабочего-лаборанта было покончено. Я была уверена, что этот крепкий, здоровый парень, выросший в бедной семье, без отца, ко всему приспособлен и, по-видимому, понемногу все умеет делать в обиходе. Но вскоре мне пришлось разочароваться, ибо делать он ничего не умел, к тому же оказался очень рассеян — ему обо всем нужно было напоминать.

Выяснилось это почти сразу, едва мы поехали в город за продуктами, но отступать было поздно. На конюшне нам запрягли нашу умницу работягу Машку, с которой я не раз одна ездила в город. Мы сели рядом в двуколку, и я, естественно, место кучера уступила Володе. Отъехали, и тут оказалось, что Володя забыл положить под сиденье всю нашу тару: мешки, ящики, коробки — все оставил дома. Вернулись.

Пока мы катили рысью по песчаной, поросшей травой неширокой дороге и Машка, уверенно тряся головой, огибала один сосновый колок за другим, все было хорошо. Но как только мы въехали на якутские улицы и кончились окраины, едва не случилась катастрофа. Впереди виднелся перекресток, надо было его пересечь и повернуть налево. Навстречу ехал грузовик.

Дальше все произошло в несколько секунд, все мелькнуло, как в урезанных кадрах кинохроники: резкий поворот Машки влево, прямо на грузовик, задранная вверх во вздыбившихся оглоблях ее голова, страшный скрежет тормозов, безбровые от бешенства глаза шофера в окошке кабины, его перекошенный от крика рот, телеграфный столб — прямо, сбоку, слева… Потом остановка, медленна съезжающая вниз по шее Машки дуга, отчаянный стук моего сердца и в наступившей паузе — свободно льющаяся брань шофера.