Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 36)

На этом прииске мы распрощались с Сашком Расхватовым. Прощание было очень дружеским и трогательным.

В последний день со мной по шахтам ходил начальник прииска Малютин. Решительное лицо, папироса в углу рта. Когда кончается одна, вынимает вторую. Уравновешенный человек, но, как оказалось, очень увлекающийся. В прошлом геолог-поисковик по железорудным месторождениям. Семья в Якутске. Жена приезжает только изредка, дети учатся в педагогическом институте.

Люди ради любимого дела надолго оставляют все самое свое дорогое. Оставляют на год, на пять и десять лет, иногда на всю жизнь. Бывает, отдают и ее. Мы разговариваем, и Малютин вдруг вынимает изо рта папиросу, глаза его суживаются от какого-то мне еще неизвестного удовольствия, и он говорит воодушевляясь:

— Я вижу, что вам, мерзлотоведам, не обойтись без тех, кто роет землю, бьет шурфы и бурит скважины. Вот без таких, например, как мы, или без изыскателей, что ли. Вам самим не справиться с этим, никаких средств не хватит. У меня мысль… Ваша наука двинется вперед семимильными шагами! Надо в штате всех экспедиций, особенно изыскателей, что «роют» землю, иметь мерзлотоведа. Ведь наши выработки пропадают впустую, а для вас это клад. Знаете? А почему не хлопочете? Бесполезно? А почему бесполезно? И нам бы пользу принесли — советчики рядом, на мерзлоте ведь работаем.

— Есть важное «но»…

— Не чувствую.

— Сейчас почувствуете. Представьте, я ваш сотрудник. И начинаю командовать: не оставляйте шахты открытыми, не оттаивайте забои ни паром, ни бутом, ни электричеством, ни водой: это портит температурную картину. Ах, у вас там удушливые газы? Что, даже отводные трубы не помогают? Что, гаснут свечи, фонари и лампы? Рабочие не могут работать? Так как же быть? Да, еще ваша вентиляция летом мне тоже мешает: нагнетает туда жару. Еще: в шурфах костры не жечь. Так мерзлоту не возьмёшь?

А буровикам я скажу: не проходите скважины с промывкой горячей водой, вы отогреваете стенки и породу за обсадными трубами, там образуются талики, как же я буду мерить температуру мерзлоты? Ах, не можете без горячей промывки? Мерзлота инструмент прихватывает? Ах, его приходится даже бросать там? И вот еще что: нужно делать остановки через каждые пятьдесят метров, суток на десять, чтобы опять же замерять температуру… Ах, у вас план?!.

— Пощадите, хватит, — кричит он смеясь. — Сдаюсь. Все четыре лапы кверху. Идея с дефектом, я согласен. Но что-то все же, мне кажется, можно сделать.

— Спасибо, как говорят, на добром слове. Конечно, что-то можно сделать. И делается, но маловато. Мерзлотоведы иногда участвуют в экспедициях изыскателей, но правила такого нет, и нет там в штатах мерзлотоведов. А можно было бы многое. У изыскателей везде идет шурфовка, по ходу работ можно мерить (приближенно) температуру, брать пробы, зарисовывать, фотографировать, осматривать образцы мерзлых кернов и многое другое.

Малютин говорит:

— Я же говорил…

— А можно идти так, как я иду сейчас. По следу. Вы закрыли шахты, а я их после открываю. Так тоже делают.

Есть еще одна возможность изучать вечную мерзлоту, хотя бы только ее температурный режим, — это проводить наблюдения на тех десятках полярных и метеорологических станций, что расположены в стране мерзлоты. Кое-где это делается, но на очень малую для нас глубину, полтора-три метра, и только для почвоведов. А какую густую сеть наблюдений можно было бы создать на этой громадной территории! И без специальных поездок.

ЗАБРОШЕННЫМИ ТРОПАМИ

Как никогда, мы почувствовали тепло приюта в этой маленькой таежной гостинице. Приветливая, душевная Мария Ивановна, выхаживавшая меня, провожает нас, накинув на плечи платок, и я смотрю на ее седые волосы с грустью и радостью. Наш путь вниз по долине, туда, где сходятся стены гор. Внизу, над самым ручьем, закрывая его, лежит бело-розовое облако — тальник.

Здесь множество старых троп. Тропы зарастали, на их месте подымался пушистый лиственничный молодняк, и теперь только по уходящей в глубь тайги подростковой поросли можно угадать бывшую здесь когда-то тропу.

Названия мелких ключей и речек, все эти Пустой, Холодный, Держи, Бам, Вставай, Скалистый, Кресты, Узнай, — отзвуки той жизни, которая здесь проходила когда-то, история развития и освоения края. Осталось много и якутских названий: Джепканга, Анча, Сунча, Евканджа и другие.

Проводники у меня перебывали разные — от бывшего учителя и матроса-десантника до задубелых плотогонщиков. Сейчас у нас солидный Никита Саввич, тоже бывший моряк. Вместе с Володей они вьючат имущество. У Володи теперь все же несколько более веселый вид, хотя смеяться он по-прежнему считает неприличным. Вьючить лошадей он научился, и теперь мы не останавливаемся, едва выйдя с ночной стоянки, чтобы снять болтающийся вьючный ящик или вытащить вьючную суму из-под брюха лошади.

Уже поднялись вверх остатки голубого тумана, и нерастаявшие снежники сверкают в коричневых падях ближних гор. Лошади осторожно обходят два бревна у дома, на которых я не раз сидела. Не проходит и пяти минут, как все в нашем маленьком караване приобретает обычный вид. Равномерно покачиваются вьюки, покуривает проводник, сидя в седле на первой лошади, видно по своей привычке наклонившись вправо. Дым его трубки относит ветерком в кусты, где он повисает, словно прозрачные шарфы, потом пропадает в глубине.

Позвякивают котелки, которые Володя почему-то крепит так, что они все время гремят. Поблескивают стремена, переступают ноги вьючной лошади, идущей передо мной, покачиваются ее серо-черные бока, слабо скрипит седло, и я уже приспосабливаюсь к ритму похода и с этого уже привычного мне высокого места осматриваю мир, всегда новый и жадно ожидаемый.

Попадаются темнеющие распадки с пенистыми голубыми ручьями, источающими стужу, с валунами вдоль потока — замшелыми или покрытыми, как загаром пустыни, тонкой темной коркой. Плоские, серые, с лишайниками. Иногда валуны лежат цепочкой, как бусины крупного ожерелья. Мы идем по области древнего оледенения. Вода у берегов как в аквариуме — виден каждый камень. Глубже в водных струях светится чистое крупно-каменистое дно. За ночь от мороза и ветра деревья потеряли множество великолепных листьев, их развевал ветер, ронял в воду, и они лежат сейчас здесь покорно и тихо. Листья, планируя, опускаются на воду, с разгона делают по воде маленький приветственный круг и медленно отплывают в сторону, присоединяясь к другим, как карнавальные лодки в далекой южной гавани. Я смотрю на них сверху секунду-две, потом дергаю поводья. Все сразу приходит в движение, бег и верчение листьев усиливаются, они вовлекаются в общую струю потока и несутся вниз, вспархивая на гребнях, как бабочки…

Долина круто поднимается к небу. Идем по пойменному лесу. Тропа то перебрасывается на острова, то опять на берег. Много раз она пропадает совсем, просто как-то «растворяется» среди стволов и зелени. Вьюки застревают, связанные между собой лошади запутываются между деревьями, приходится их развязывать, вести по одной.

Временами нам кажется, что мы находим заросшую тропу, какие-то еле уловимые отметины на земле; снова связываем лошадей, выстраиваемся в цепочку. Но все это на несколько минут. Тропы опять нет, и лиственницы стоят почти вплотную. Их засохшие нижние ветви торчат в разные стороны и переплетаются друг с другом, как темные, закоченевшие пальцы. Снова вьюки в их тисках; Володя с Никитой Саввичем слезают с седел и, обламывая ветки о наши вьючные ящики, с силой проталкивают каждую лошадь. В час проходим не более полукилометра. Иногда ветки рубим топором.

А почему бы не пойти по ручью? Он широк, метров шесть-восемь. С упорством и остервенением, исцарапанные и ободранные, продираемся к свету, простору, в свежий «коридор», и облегченно вздохнув, идем по руслу реки вниз. Первое время это кажется приятным. Выбираем места, где камни помельче, где лошадям полегче. Но река невероятно петляет, а с ней петляем и мы. Перед глазами проходят одни и те же пейзажи, кажется, что мы едем обратно. И так часами. Часами вперед, часами назад. Завиваются, закручиваются петли. Впечатление, что стоим на месте, вертясь в этой утомительной карусели.

Что делать? В час и здесь не больше километра. Снова входим в таежные заросли, снова пробиваемся, обламывая и обрубая сучья. Потом, измучившись, вновь идем к воде.

Лес здесь смешанный. Стороны петель — меандров реки, обращенные к югу, полны трепещущих лиственных деревьев, к северу — мерно колыхающихся лиственниц. Под лиственницами обычно близко расположена мерзлота.

В узком ущелье, где всегда темно, входим под высокие своды мощных лиственниц. Сумрачно, сыро. Слева нависают скалы, от них веет сквозняком и льдом. Копыта лошадей легко уходят в податливый черный ил. Здесь хорошо идти без тропы: лес разрежен. Осторожно, как в цирке, переступают наши коняги через огромные корни, поднимающиеся над поверхностью земли почти на полметра, как щупальца спрутов, оцепеневших в неподвижности. Под корнями влажная земля.

Кроны деревьев закрыли небо. Идем будто в какой-то просторной подземной пещере, и где-то рядом бежит, поблескивая, тоненький, курлыкающий ручеек. Черная, иловато-торфянистая подстилка дна как бархат для его сверкающей россыпи.