Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 38)
Но откуда все же впадины? Неугомонные искатели истины продолжали дискуссию. Защитники термокарстового происхождения впадин указывали на воду: это же та самая вода, от таяния льдов, что лежали в клиньях… Их стыдили: вода испаряется в один-два сезона! Вода эта от дождей.
Противников стало невероятно много. Собственно, теперь все почти стали противниками кому-либо: одни были за клинья, но происхождение впадин ставили под вопрос; другие были за покровное оледенение и термокарстовые впадины, а клинья считали случайным, местным явлением; третьи были за гипотезу возникновения впадин от термокарста, но зато считали, что сам термокарст — от протаивания не клиньев, а льдистых грунтов вообще. Почему же тогда аласы круглые? Спрашивали четвертые.
Но все же теория клиньев победила. То есть все признали, что они существуют вокруг аласов. Пока только это. Теперь диссертации защищали в новом направлении. Надолго ли? Наука идет вперед, иногда отступает, проверяет и уточняет каждый свой шаг и ощупывает каждый камешек на своем пути.
А в поле у впадин шла жаркая работа. Мерзлотоведы были молоды. На берегах аласов стояли палатки со шлифовальными столиками, микроскопами, лабораториями и мешочками с образцами. Вечерами горели костры. С кружками горячего чая, сдувая сверху толстый слой безвременно погибших якутских комаров, спорили до изнеможения и хрипоты. Каждый за день находил новое доказательство своей правоты, искал поддержки товарищей.
— А на Яне, помнишь? Такие же льды были, мы думали это случайно…
— А на Индигирке шурф прошли, помнишь наше сомнение?
Теперь уже получалось, что вроде все льды без исключения были клиновидные, трещинные, и больше никаких.
Бегали к палаткам, доставали дневники, расчеты, рисовали друг другу схемы. Геофизики, днем делавшие «разносы» проводов на своих катушках, вечерами рассчитывали для доказательства свои замеры и дорисовывали на картах контуры подземных льдов. Получалась красивая, правда немного расплывчатая в плане, ледяная решетка. По сетке морозобойных трещин.
Кое-кто, не дослушав споров, уходил в палатки спать. А из некоторых палаток слышалось приглушенно:
— Нашли вы здесь хоть один пласт, хоть где-нибудь лежит здесь лед горизонтально? Одни клинья… Да ведь если бы и лежал где, не один же тип льдов может встречаться…
— А вы полностью переключились со своего фирна и теперь защищаете только клинья, просто удивительная приспособляемость…
Костры потухали, но и без них было светло. Над Леной и Амгой стояли белые северные ночи.
Но вот что оказалось чрезвычайно интересным: если посмотреть на карту этого района, а еще лучше на аэрофотоснимки, то получается, что впадины везде приурочены к течению мощных современных рек, но в силу известных геофизических законов (закон Бэра-Бабинэ) находятся справа от них по течению.
А группировка аласных впадин сверху очень походит на петляющую, или, как называют географы, меандрирующую, реку, и широкий пояс таких впадин — точь-в-точь меандровый пояс любой современной реки — показывает, как она текла, извивалась и поворачивалась. И «носики» каждой впадины — места сужения речной петли — повернуты в разные стороны: река крутилась по днищу огромной древней долины.
Но впадины лежат на совершенно ровной поверхности. А поверхность эта на разных уровнях: ближе к Алдану она выше, у Лены — ниже. И все борта впадин вроде бы ровные. Где же смыкания, соединения петель, хорошо заметные обычно в старицах?
И все же она появилась, эта гипотеза, по которой впадины — это остатки петель — меандров рек, некогда извивавшихся по древней долине и питавшихся мощными тающими ледниками хребтов Верхоянского и Алданского, а позднее водами вот этих рек — Амги, Алдана и их притоков. Сейчас реки отделяют здесь такие же петли-меандры, петли-старицы, их все видят и знают, и в местах отделения от реки следы петель легко сглаживаются даже на протяжении каких-нибудь ста лет — это помнят старые жители якутских сел. А берега речных петель в «горле» смыкаются потому, что сложены легкими, пылеватыми суглинками и глинами. Суглинки эти, как оказалось, обладают особыми свойствами — тиксотропностью — способностью оплывать при оттаивании и выравнивать поверхность. А глины имеют еще такое качество, как «ползучесть»: под длительной, даже небольшой нагрузкой — до пяти килограммов на квадратный сантиметр (а здесь нагрузка — это вес массива грунта) — они пластично разрушаются и тоже оплывают. Особенно это проявляется при температурах от минус трех до двух десятых градуса, когда в грунтах находится до двадцати процентов незамерзшей воды.
Если походить по местности и посмотреть внимательно, можно увидеть в аласах эти места слияния концов петель. Хорошо заметны и следы этих концов — «усы» — понижения, похожие на ложбины, на месте слившихся берегов речек. Они идут на значительные расстояния. В понижениях сохраняется больше влаги, и поэтому они, как и реки, сопровождаются деревьями или кустами.
И вот что еще любопытно: часто все сглажено на местности и даже впадины не сохранились (слишком узка была река, а петля велика, малый поток не смог размыть внутреннюю часть петли!), но остались на их месте едва заметные желоба. Есть карты очень больших территорий Центральной Якутии, великих полярных равнин Восточной Азии и Западно-Сибирской низменности, где можно увидеть уже не реки, а только полоски растительности без реки и без впадин, извивающиеся и вычерчивающие петли-меандры!
Но почему в некоторых аласах есть бугры в середине, а в некоторых нет? Приверженцы термокарстовой гипотезы считают, что это бугры пучения, ведь они часто со льдом. А по гипотезе, впадины — остатки меандров рек — это бугры-останцы. В паводки вода перехлестывала через узкие горловины петель, размывала середину петли, и от внутримеандрового острова оставался только бугор-останец. Где река была многоводнее — размыв шел быстрее, где маловоднее и где «горло» было повыше — медленнее или совсем река не смогла этого сделать. А бугры, находясь в окружении воды, промерзали, пучились, в них слоями иногда возникал лед, и поэтому они сейчас схожи с буграми пучения — булгунняхами. В них пучение — явление вторичное, наложенное…
До сих пор загадка лунного ландшафта окончательно не решена.
ПИСЬМО С ЯНЫ
На одном из приисков мы наконец получили на почте свою корреспонденцию. Мне вручили телеграммы, уведомление о переводе денег в банк и толстое письмо. Письмо пролежало больше месяца.
От кого бы? На штемпеле — Эгя-Хая. Эгя-Хая — это Яна. Далекая Яна. Впрочем, отсюда она не далекая, а, пожалуй, очень даже близкая. Почти рядом.
Вскрываю письмо. Вот кто — старый приятель, Коля Хитяков. Несколько лет он работал на Кавказе, затем в Игарке, а потом, я знаю, собирался перебраться в Якутск и вот, оказывается, исполнил свое намерение. Теперь поехал на Яну исследовать знаменитое обнажение подземных льдов — ледяную стену Мус-Хая. Мус — значит ледяной. Гигантские ледяные клинья, срезанные рекой. Сидит теперь там с лаборантом и двумя практикантами из Москвы.
«Мы все, конечно, знали об этом удивительнейшем обнажении трещинных льдов, своего рода чуде природы, — писал Коля. — Мы знали, что это достопримечательное место. Но ледяная стена Мус-Хая нас потрясла: ничего подобного я не только не видал, но и представить себе не мог.
Ты не новичок, и хотя не была здесь, но все, конечно, знаешь. Разреши все же передать тебе свои впечатления, они просто лезут из меня сейчас.
Представь — река, высокий обрыв метров сорок-пятьдесят высотой и протяженностью метров двести. И в обрыве сверху вниз почти от самой поверхности земли ледяные клинья. Ширина каждого — десять метров поверху, высота — почти во весь обрыв, метров тридцать-сорок.
Клинья — это, я думаю, так считается, а выглядят они скорее как длинные ледяные языки с закругленными внизу краями, зажатые в мерзлом грунте. И расположены эти ледяные языки совсем близко друг к другу, так, что в общем-то в обрыве больше льда, чем мерзлого грунта. Один к одному стоят вмороженные в стену над рекой ледяные гиганты.
Ледяные клинья где чистые, а где затемненные оползшей сверху землей. Лед подтаивает на солнце, все сверкает… Сотни метров вдоль реки — грандиозное зрелище!
Сначала мы и думать забыли о науке, о том, что, как и почему образовалось, — просто ошалели; ходили, бродили, лазали вверх и вниз. Мы взяли с собой веревочные лестницы, что-то вроде корабельных штормтрапов. Потом нам пришлось с этих лестниц расчищать ледяные стенки, чтобы зарисовать клинья, взять пробы, сфотографировать, детально все описать.
А пока мы чувствовали себя как в диковинном краю. Или это было что-то вроде старого сна — смешалась явь и фантастика. Перед ледяной стеной берег идет уступами вниз, до самой реки, и на этих уступах, как войско, защищающее замок, почти вплотную друг к другу стоят… громадные шлемы. Одни шлемы, представляешь, будто колоссы-воины ушли в землю… Ну, ну, не сердись, пишу это для того, чтобы ты представила картину. Это байджарахи, те самые земляные останцы, «внутренности» ледяной решетки, что остаются после ее вытаивания. (Проклятое знание — мешает поэтическому восприятию окружающего! Ну, зачем мне сейчас уже лезет в голову, что, если байджарахи стоят перед льдами, значит, первая гряда клиньев у самой реки уже вытаяла?!) Так вот, эти байджарахи, когда подойдешь ближе, скорее уже похожи не на шлемы, а на земляные шалаши, высокие, остроконечные, только внутрь войти нельзя. Шалашный город!