Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 35)

Потом были неторопливые, наполненные блаженством два дня. Хозяйка, дорогая Мария Ивановна, поила меня чаем с молоком и брусничным вареньем, кормила грибами и домашней лапшой. Такое может только присниться. В небольших оконцах листья герани подсвечены солнцем. На половичке серый котенок.

Никаких обязанностей. Хозяйка шьет, сидя у моей кровати, и я слежу за каждым ее движением — накидывает нитку на иголку, будто рисует ниткой скрипичный музыкальный ключ. Множество ключей. Никогда раньше этого не замечала.

Приехал Сашок. Он взял у начальства какие-то отгулы и хочет поработать с нами. Теперь я особенно этому рада. Вместе с Володей они обследуют шахты, их здесь много. Завтра пойду и я.

БЫТЬ И СТАТЬ

Я услышала их разговор неожиданно. Возвращалась с маршрута, за кустами услышала голоса. Я стояла над обрывом, они — на бечевнике у воды.

— Хочу написать книгу «Незнайка в стране мерзлоты», — сказал Сашок. — Будет любопытно. Я сейчас как Незнайка, ничего не знаю, ничего не понимаю в мерзлоте. И все делаю не так, наверное, как надо. А хочу понимать.

Володя спросил почти без ехидства:

— Ты книгу напишешь после того, как плотину построишь? Или после того, как нефть найдешь? Или когда мамонта разыщешь?

Сашок весело хохотнул; как мальчишка, подпрыгивая на одной ноге, ответил:

— Я жить собираюсь сто лет, не меньше. И все сделаю. Я здоровый и всего хочу, а такие, знаешь, сколько живут? Все двести. — И с отчаянием добавил: — Хочется все разом. Трудно только решить, с чего начать. Знаешь, если ты скажешь себе, что ты на всю жизнь прикован к тому, что делаешь сейчас, ты с ума сойдешь. Она правильно говорила, помнишь? И ты себя напрасно не приковывай. И тогда тебе всегда будет хорошо. Если человек знает, что он волен распорядиться собой, он всегда будет все делать с радостью. Чего, чего опять хмыкаешь, я тебе дело говорю. А если будешь приговаривать себя пожизненно, тебе с самого начала тошно будет.

— А в строительном техникуме учиться интересно?

— Ух ты, еще как. Это же можно плотины строить. Ты знаешь, я хочу плотины строить. И вот мерзлота еще. Надо, однако, решить, кем хочешь быть и кем стать.

— Это же одно и то же.

— Ну, да! «Быть» трудней.

— Вот тебе раз.

— «Стать» — достигнуть чего-то. Получить в руки, но еще не владеть. Влезть на трамплин. А «быть» — это владеть. Удержать. Быть хозяином. Прыгать с трамплина.

— Вниз?

— Я тоже умею ловить на слове.

Я спустилась к ним. Сашок обрадовался.

— Я говорю, что «быть» и «стать» не одно и то же, — повторил Сашок. — «Быть» труднее, чем «стать».

— «Стать» труднее, — угрюмо говорит Володя. — Чтобы «стать», человек должен пробивать, отказывать себе, долго думать…

— Всегда надо думать. — Сашок машет рукой.

— Теперь ты ловишь на слове. Так вот, надо напрягать силы. А быть… Это пользоваться всем, что получил, чего добился. Жить почти припеваючи.

Спор, по-видимому, возник из-за неуемных и неустойчивых желаний Сашка «все объять». Вчера — плотина, сегодня — мерзлотоведение. Я пытаюсь войти в строй их мыслей и рассуждений:

— К таким вопросам человек возвращается не однажды в жизни. Представляя себя геологом, певцом, врачом, физиком или художником, он прежде всего видит в любом деле его привлекательную сторону. Как он бродит по горам и обязательно что-нибудь открывает и наслаждается природой. Принимает на сцене восторги слушателей, выслушивает похвалы своим новым идеям в лаборатории или на ученых советах, и так далее. А путей с препятствиями он не видит пока.

— То, что человек имеет и чем пользуется, — уже «быть», — говорит Володя.

Сашок возражает:

— Но «быть» надо все время завоевывать.

— Все завоевано.

— Может быть, «стать» кажется легче потому, — говорю я, — что достижение его чаще бывает в начале жизни? Человек молод, у него запас сил и энергии, нет предубеждений. И обычно все идет по рельсам: школа — курсы — вуз.

— А я где — между рельсов? Нет, «быть» привлекательней, я согласен, но трудней.

— «Стать», по-твоему, — это момент, это сейчас, а «быть» — всю жизнь. Нет? — спрашивает Володя.

— Наверно, «быть» ответственней. Разве «быть» не постоянное движение, завоевание, совершенствование?

Сашок кричит:

— Ага, я говорил — «быть» — это «стать» много раз.

— Видимо, так. «Быть» — непрерывная цепь «стать», если человек — творец и созидатель. Но можно ведь остановиться и на первом «быть». Только жизнь будет без крыльев, всегда внизу, в долине, без перевалов и вершин.

— В долине тоже неплохо, — говорит Сашок. — А вот я помню один юбилей у нас на работе в Чите был. Юбилей нашего табельщика. Он пятьдесят лет был табельщиком. Я тогда только что школу кончил. Обставили торжественно. Речи, выступления, подарки. Пятьдесят лет человек просидел у табельной доски! А мы что — должны с него пример брать, что ли? Уж какие тут перевалы и вершины. И вот — почести, речи. Правильно, да?

— Вероятно, торжество, речи и подарки относились к хорошему человеку. Он провел среди вас всю свою жизнь. Быть хорошим человеком не просто. Иногда труднее, чем хорошим физиком.

Сашок махнул рукой:

— Вы меня извините, это так называемые общие фразы, которые обычно говорят. Табельщики пока тоже, может быть, нужны. Но табельщики не специальность, а временная работа, вот что!

ГДЕ ОНА КОНЧАЕТСЯ?

На дне шахты, на глубине сорока метров, и вверху температура мерзлых пород оказалась одинаковой — минус четыре и пять десятых градуса. Геотермическая ступень здесь не меньше, а скорее всего гораздо больше чем сто метров на один градус. Вчера вечером Сашок с Володей делали прикидки мощности вечной мерзлоты для разных величин ступеней. Здесь она теоретически будет порядка трехсот-четырехсот метров.

Осень наступает с каждым днем, и я боюсь, что нас захватит здесь зима. А главное — опоздаем на Охотский Перевоз. Воздух полон свежести. Такие дни бывают только поздней осенью с ночными морозами.

Где-то в глубине вечная мерзлота кончается. С глубиной температура ее постепенно повышается, потом наконец фиксируется нуль, и начинается положительная, с постепенным увеличением. Мы находимся в районе былого оледенения. Следов его на поверхности пока немного.

Шахты здесь хорошо оборудованы, с мощными лестницами, электричеством, стены закреплены досками, что нам не нравится. Они обледенели, голубой и желтый лед, как на детских деревенских каталках, покрывает стены и кое-где висит бахромой.

Рабочие приглашают:

— Приезжайте к нам зимой, у нас тут внизу тепло, у нас земное отопление. На улице пятьдесят, а у нас те же четыре с половиной!

Породы очень насыщены льдом. Лед иногда имеет мощность до восьми метров и тянется местами метров до сорока — в речнике и в трещинах коренных пород. Сильно льдист даже суглинок и щебень. По весу лед местами составляет пятую часть породы, а по объему — почти одну треть. На один кубический метр мерзлого галечника приходится нередко триста пятьдесят килограммов льда и тысяча восемьсот сорок килограммов минеральной части. А в талом, деятельном слое над мерзлотой влажность достигает девяноста четырех процентов.

Обычно в шахтах сверху вниз льдистость изменяется без всякой системы, то увеличивается, то уменьшается. Но вот как-то я рассматривала результаты определений в Володиной тетрадке и увидела поразительную закономерность: вниз, с приближением к разрушенным коренным породам, к плотику, льдистость сильно уменьшается. А в плотике или лед, или его нет.

Почему бы это? Посмотрела несколько штолен. И вдруг поняла: там, где нет льда, еще до промерзания пород плотик дренировал воду из вышележащих слоев, и они постепенно обезвоживались, все время был сток. А там, где сейчас лед, стока не было, и вода в трещинах замерзла. Здесь когда-то был водоносный горизонт. Подземные воды двигались над водоупорной скалой.

Штольни всегда чем-то неодинаковы. В стены одной из штолен был будто вкраплен прозрачный лед. Тысячи выпуклых светлых глаз смотрели на нас. Казалось, все они следили за нами и выражение их менялось от медленного полета наших фонарей: взгляды были то радостные, смеющиеся, то удивленные или полные слез — местами лед подтаивал.

В другой штольне увидели очень важное: натечные, явно солифлюкционные образования были перекрыты валунами гранита — то есть ледниковыми отложениями. Это значит, что солифлюкция здесь была очень давно — еще до оледенения!

В одном месте куски мерзлого бурого суглинка, лежащего над плотиком, похожи были на черную вулканизированную резину с правильными ячейками до трех миллиметров. Видимо, это сделали газы. Беру на ладонь кусок этой «резины», такой твердой и прочной, из тех, что сносу нет. Держу на руке и чувствую, как уходит из куска эта прочность и сила, как слабеют стенки, и через какие-нибудь три-пять минут в моих теплых пальцах лежит старая вощина, темные пчелиные соты, отломанные от прошлогодней рамы забытого в амбаре улья.

Я не хочу ждать следующего, последнего этапа умирания, последнего превращения в ничто надежного, крепкого, «вечного» на вид материала (как обманывает нас наше зрение, как ошибаются глаза!) и бросаю кусок наземь.

А вот еще задача: ледяные пропластки в породе идут четким белым пунктиром. А края пунктира обрывисты. Почему они обрывисты?

Каждый пласт показывает свою историю. Читать не просто. Не все еще буквы этого письма мы знаем.