Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 34)

Пробивать шпуры, вставлять термометры и вынимать их придется все же Володе, и спуск ему предстоит. Но это будет уже проторенный путь. Таску закрепим проволокой.

Дно шахты выглядит обычно. В стороны уходят черные туннели штолен. Я зажигаю и выключаю несколько раз фонарь — условный знак, чтобы меня поднимали, поправляю получше крюк и хватаюсь крепко двумя руками за проволоку.

МОЛЧАЛИВЫЙ МАНЧ

Для нас начался новый вид работы — в шахтах. Мы обследуем шахты везде — на маршруте, на приисках и в одиноких долинах, далеко в стороне от «караванных путей» таежников, охотников и старателей. Платим за вскрытие большие деньги. Ходим длинными подземными ходами-штольнями, то усыпанными мелкой, будто металлической, изморозью, то сверкающими сказочными снегами и льдом.

Холодными утрами поднимаемся по скользким мшистым склонам крутых распадков. Копыта лошадей разъезжаются по мерзлоте. Где-то далеко в горах находим шахту, а однажды встретили и человека. Одного.

Мы пришли в эту долину утром, обжитая избушка обрадовала. От реки поднимался человек в закатанных до колен брюках, зеленой ковбойке, с полотенцем в руках. Лицо было красно от холодной воды. Средних лет, с залысинами и с черной красиво подстриженной бородкой. Впечатление — турист на отдыхе.

В избушке по таежным требованиям уютно, оконце затянуто белым ситцем, над столиком зеркальце, очень тепло. Хозяин, мало сказать, не словоохотлив, а если бы не поздоровался с нами, подумала, что немой. Все показывал молча, молча убрал с нар свои вещи.

Мы немного разобрали свои тюки, и он проводил нас к шахте через молодой лиственничный лесок, выросший на порубке, помог вскрыть шахту, ту, что поменьше. Она имела внутри, мы знали, приставную лесенку.

Сели на отвале земли у шахты и закурили. Представляться наш хозяин не торопился. Тогда я поинтересовалась его именем.

— Филипп Манч, — ответил он неохотно.

Я спросила о его национальности. Он равнодушно пожал плечами, как бы с недоумением:

— Русский.

Поинтересовалась бородой — почему такая аккуратная?

— Сам, — ответил он.

Почему он один и как ему здесь, одному?

— Хорошо, — ответил он.

Разговор трудный, а времени не так уж много. Мы с Володей стали спускаться в шахту, а Манч ушел.

Шахта заложена в крупной окатанной гальке с небольшим количеством суглинка, неглубоко и очень близко к реке. Часть ее оказалась в талике. Такая шахта единственная, и мы занялись ею основательно. Вылезли очень грязные, мокрые и замерзшие до предела.

У Филиппа было много дров и хорошая печка, которая все время топилась при открытой двери. Пришел Филипп, все так же в одной рубашке, несмотря на холод, и с голыми ногами. Обедали вместе. Филипп обеднел хлебом, но угощал куропатками и брусникой. Мы выложили свои продукты и сварили компот.

До вечера мы снова работали в шахте. К вечеру шахту закрыли. Манч оказался преподавателем начальной школы. Приходит сюда второй год летом — поохотиться, подумать.

— О чем подумать?

— О многом.

Я уже хотела ложиться спать (он уступил мне свой топчан с матрацем из сена и удивительно мягкой подушкой, я догадалась, — из птичьего пуха), но снова задала вопрос:

— А о чем, собственно, о многом?

Ответ был неожидан:

— Пишу книгу.

Я удивленно обвела избушку глазами.

— Не ищите бумаги. Я в голове пишу. Мысленно. Записать это просто.

Подумала, что о книге, конечно, говорить не будет. Оказалось, нет.

— Пишу о многом, — повторил он. — Например, о снах.

Я разочаровалась.

— О снах?

— О снах толком ничего не известно. Работы, конечно, есть, но все не то, не в том направлении. За рубежом больше мистика, а у нас — все вокруг учения Павлова. Мы теряем очень много. Человечество, я имею в виду. Сон не используется полноценно.

Я думала, речь идет об обычном сне. Оказывается, нет, а о сне — второй жизни. Не сразу осознала, что он уже не молчалив, а очень оживлен и разговорчив.

— Это третья часть нашей жизни, восемь часов в сутки, — говорил Манч, — и нужно разумно ею распорядиться. Сон, конечно, должен быть отдыхом. Отдыхать нужно обязательно. Но этот отдых может быть одновременно и сознательной жизнью. Какой-то частью сна можно, конечно, восполнять дефицит дневного времени, изучать что-то и запоминать во сне, но главное — все внимание должно быть направлено на сознательное продолжение жизни во сне. Эмоциональной и интеллектуальной.

Надо каждому настроиться на вторую жизнь, правильно понять ее смысл, надо научить людей подготавливаться к ней, и тогда они смогут ею пользоваться. Сном надо владеть.

Он говорил, что владение сном должно преподаваться в школе с первого класса, тогда у человека выработается привычка и он сможет жить во сне, и это не стеснит разнообразия сновидений и возможную их фантастичность, жизнь во сне может быть каждый раз иная или одна и та же. Человек будет заниматься во сне, если захочет, и своей специальностью или любой другой, даже которой он, может быть, и не знает, и он сможет даже изобретать что-то, ведь известно, что многие открытия делались во сне или, во всяком случае, подготавливались…

И тут я вспомнила. В детстве, лет тринадцати-четырнадцати, у меня во сне был свой каменный дом высотой в три-четыре этажа, но в обычном понимании этаж был только один — наверху. Все остальное — каменная кладка, внутри которой узкие лестницы наверх. Дверей снаружи нет, но с любого места, когда поймешь, что спишь, можно попасть в дом, если встать на колени, закрыть глаза и упереться лбом в стену. Тогда сразу очутишься на лестнице. А наверху — широкие, бесконечно длинные, полутемные коридоры, в которых всегда сквозняки, и большие, тоже полутемные комнаты с тяжелыми драпри и огромными окнами. Обстановка каждый раз какая захочу (можно бежать по коридору и приказывать — вот здесь то-то, а там то-то). И громадные веранды без перил, и бесконечные дали во все стороны.

Но самое главное — это то, что в доме можно делать что хочешь, увидеть что хочешь и кого хочешь, надо только с вечера захотеть это и лечь на два часа раньше и эти два часа лежать с закрытыми глазами и неотрывно думать обо всем этом и о доме.

Я жила в своем доме почти два года. Удивительно, что дома, похожие на «мой дом» я увидела много лет спустя, в Италии, по пути из Неаполя в Рим. Всходило солнце, над коричневыми от поздней осени виноградниками поднимался клубами розовый туман. Я узнала эти каменные массивы с одним только этажом наверху. Это были крохотные городки Лацио.

Я рассказала все это Манчу. Он пришел в неописуемый восторг.

— Неправдоподобно! Изумительно! Вы — мой единомышленник. Я уверен теперь, что об этом думают многие. Идеи, как говорится, витают в воздухе. Постойте, это было в вашем детстве?

Он прикинул, как давно это могло быть.

— Может, вы даже первая, может, вы пришли к этому прежде, чем я, но вы пришли стихийно, случайно и только для одной цели, а я иду сознательно, широко и целеустремленно. У вас частный случай. Мои задачи глубже, логичнее. У меня система, почти разработанная. Оставайтесь здесь, на две недели, через две недели пойдем отсюда вместе, я буду помогать вам работать, мы за это время все обдумаем…

Володя спал с самого раннего вечера, как только поужинали, а проводник сначала слушал наш разговор и даже подмаргивал мне, кивая на Манча, вот, мол, что несет, но, когда я начала рассказывать что-то похожее, лег на нары и заснул.

На рассвете, когда мы собирали вещи, таскали и вьючили их, Манч неотступно ходил за мной, уговаривал остаться.

Он долго шел за нами и попрощался у брода.

Переправившись через неширокую речку, проводник остановил лошадей и укрепил вьюки. Проходя мимо меня, он смеясь кивнул назад, в сторону оставленной за рекой тропы, и покрутил у виска пальцем.

— Вы его знаете?

— Не. Я не здешний.

К вечеру я поняла, что заболела, а после следующей ночевки еле села на лошадь. Простудилась, видимо, в шахте. Болит горло, стучит в голове. Жарко, и я хватаю ртом ледяной воздух.

Хочется лечь и лежать, уйти в забытье. А впереди километры горной тропы, не меньше двух перевалов и, может быть, броды. Только бы не упасть с лошади. Надо доехать.

Перед глазами расплываются каменистые водоразделы, лошадь идет по брюхо в каких-то кустах, покрытых инеем; внизу мелькает мох, мутная болотная вода над примятой травой, какие-то спуски, брод; лошадь падает на колени, поднимается.

Поперек склонов тянутся невидимые раньше грядки, как на огороде. На грядках в ряд, как капуста, маленькие красные и желтые кустики березы. Смутно доходит, что это похоже на делли — промытые талыми водами и дождями грунтовые полосы стока, немного, кроме того, оползшие от солифлюкции. Потом чувствую теплую шею лошади и запах пота: я лежу лицом вниз, лошадь стоит, понимает — с седоком неладно.

Появилась дорога, плетни, навесы, сарайчики — близко поселок. Склон круто выгибается, дна долины не видно, горных работ тоже. Учащенный шаг лошади, подъем, поворот, еще один, и — дом. Высокий плетень, как из громадных метел, домик, неотличимый от всех других.

Это — гостиница, где живут друзья. Какая-то женщина встречает, ласково что-то говорит, вводит в дом. Вижу русскую печь, за занавеской «горницу», три кровати, цветы на окнах. Выбираю ту кровать, которая у стены; не верю, что все это для меня, что-то говорю хозяйке, перед глазами ее пестрая кофточка в черный горошек, ее седые волосы, стянутые в пучок, и шевелящиеся губы — она в чем-то убеждает. Киваю ей и падаю на кровать.