Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 33)

Итак, мы выбрали тропу. Вышли на рассвете, в мороз. В горах едва светлела ночь и одну за одной уносила с собой чуть заметные крупинки звезд. Кусты багульника и темный от ночных заморозков ерник стояли в пышном инее, с султанов осоки свисали вниз тонкие позванивающие на ветру сосульки. След от лошадиных копыт стелился за нами темной дорогой.

Потом взошло солнце, и постепенно в воздухе стало расти тихое потрескивание. С тонким хрустом, подтаивая, опадали сосульки, бессильно валились мохнатые снежные цветы, и темнел, превращаясь в воду, иней на камнях.

Стало жарко. Я сняла ватную куртку, потом шерстяную кофту. Володя же обычно до ночи остается в том, что надевает с утра.

Мы шли уже много часов и радовались, что идем хорошо, как неожиданно замелькали обугленные стволы, земля почернела. Появились беззащитные, одинокие деревца, окруженные провалами. Все меньше живых деревьев.

— Иван, — крикнула я проводнику (это у нас уже третий Иван). — Иван, так ли едем? Здесь недавно был пожар. Еще в болото попадем!

Он отмахнулся:

— Не, здесь сухо. Это старое. Так, краем захватили.

Нет, на старое не похоже. Это недавний пожар. Месяцев пять назад, не больше. Через год на пожарищах обычно появляется кипрей, через три — вейник и пушица, через десять — пятнадцать — багульник и голубика. А тут все голо и черно. Ну, а если пожар, то мерзлота оттаяла и могли появиться болота. И чем дальше, тем больше углубляемся мы в эту черноту. Уже пропали пожухлые травы, и копыта на черной заторфованной массе проминают все больше «блюдец» с водой. Или Иван не знает, как тут появляются болота? Но он снова возражает:

— Э, все в порядке, карты смотрели, болот нету.

Остановились. Я еще раз посмотрела карту. Идем правильно. Значит, о пожаре никто не знал. Вокруг черные плеши, голая земля, издали похожая на чернозем. Кочки, кудрявые от обугленного мха.

Потом слышу, Иван свистнул и сердито сказал:

— Задрать тех чертей-мужиков за бороды… Куда направили. Теперь чего делать? Зашли уже. Теперь только вперед.

Земля под ногами совсем раскисла, и вскоре мы вошли в сплошное болото. Оно тянется влево и вправо, куда достает взгляд. Лошади стали тонуть по стремена, спотыкаться и падать. Пытаемся идти в другом направлении — еще хуже, там, оказывается, ямы. Одна лошадь провалилась и чуть не была задушена веревкой. Пришлось всех лошадей развязать, но оказалось, что это не лучше: они начали биться и валиться набок.

То и дело спрыгиваем в воду, развьючиваем то одну, то другую лошадь, все они барахтаются в грязной жиже. Вьюки сбрасываем прямо в грязь и воду. Не успеваем сесть и тронуться, как все начинаем сначала. Одна упавшая лошадь, ноги которой скользят где-то в глубине, очевидно по льду, отчаянно вытягивает шею, чтобы не захлебнуться: вода доходит ей до морды. Мы мечемся от одной лошади к другой в этом черном холодном месиве, скользим и тоже падаем.

Болото растянулось километра на полтора. Шли через него четыре часа, еле вылезли.

Когда началась сухая земля, мы остановились, чтобы почиститься и перевьючить лошадей. Мылись в какой-то колдобинке с чистейшей, прозрачной водой. От торфяного дна она казалась черной. Руки и ноги болят, лицо горит. Обмыли ящики и сумы.

Я сижу на сломанной ветром лиственнице, измученная, в мокрых брюках, в залитых грязью сапогах и в съехавшей набок шапке. Счищаю щепкой и руками куски засыхающей грязи, воду впитала одежда. Володя стоит передо мной. Губы его дергаются в преддверии улыбки. И он неимоверно с этой улыбкой борется.

Говорю жалобно:

— Что с вами, Володя?

Губы его дергаются еще сильнее, он пытается сделать свое младенческое лицо суровым.

Володя поворачивается ко мне, вытягивает рот трубочкой, морщит его и говорит почти со слезами на глазах:

— Это день нашей жизни… нет? Каждый день… вашей… нашей… жизни (он уже фыркает) очень хороший… мы его должны… ценить… он единственный и неповторимый…

И он хохочет. Первый раз вижу, как Володя смеется.

Он прав, припомнил! Но мне веселее от его смеха, и я тоже улыбаюсь.

— Погибай-пропадешь… — говорит он, успокаиваясь и вздыхая. Я грожу ему пальцем, а он уже сопит, счищая ногтями грязь со своего брезентового плаща.

Потом вышли к реке и долго шли берегом, до самого вечера. Насытились светом, легкой дорогой. Были долгие сумерки и такой же долгий светлый вечер. В темноте перешли долину какого-то притока. Тропу пересек ветер, стремительно летевший своим путем. Он вздыбил хвосты и гривы лошадей, громыхнул ведром и чайником в мешке и умчался. Я успела глубоко вдохнуть запах ночной травы и сырости.

В темноте подошли к перевозу. Все уже накрывала таежная ночь, холодная до остроты. Река шумела, мы почти не слышали друг друга. На той стороне среди деревьев светился огонь в зимовье перевозчика. Иван с Володей кричали то по очереди, то вместе. Было приятно видеть огни. Они уже грели нас, хотя никто не вышел на берег и не откликнулся на наш зов.

Мы стояли неподвижно под гудящими елями в холодной темноте. Усталые лошади переминались под вьюками. Наконец кто-то отозвался. Мы стали ждать лодку, но ее не было. Голос тоже пропал. Опять стали кричать в ревущую черноту, и спустя какое-то время из нее вдруг ответили, что повезут.

Пришла крохотная узкая лодчонка. Наши сумы, ящики и седла перегрузили ее. Мы сидели в полном мраке, еле дыша, чтобы не перевернуться.

Лошади идти в воду не захотели. Ни понукание, ни кнут не помогали. Иван взял повод одной из лошадей в руки и сел в лодку. Лодка послушно зачерпнула воду. За первой лошадью после долгих колебаний на наш уже издалека призывный свист пошли остальные. Им пришлось плыть.

НЕ ВСЕ ЛИ РАВНО КТО ПЕРВЫЙ?

В уединенных долинах среди старых, поросших травой отвалов земли чернеют устья заброшенных шахт. Некоторые из них хорошо закрыты. Около таких шахт остались рассыхаться на ветру деревянные валки с тросами для спуска. Вороты у них обычно гнилые, тросы ржавые. Никаких оборудованных спусков в такие шахты нет. Но только эти шахты надежны для определения температур горных пород.

Щебнистый склон узкой долины густо порос голубикой и лиловым иван-чаем. Шахта только что вскрыта. Рядом брошенный валок с витками проволоки, почти перееденной ржавчиной.

— Она ничего, — говорят рабочие, — выдержит. — И переглядываются.

Валок полузасыпан землей и почти зарос травой.

Шахта вполне подходящая: долго стояла закрытой. Сверху два метра утепляющей «пробки» — два ряда бревен, закрепленных в боковых стенках шахты, между ними утрамбованная земля и мох с торфом, сверху глина. «Пробка» предохранила шахту от воды и обрушения и, конечно, от зимнего воздуха, от летней жары и поможет восстановить истинные температуры мерзлоты. То, что нам нужно.

Под «пробкой» зияет черная дыра, которую пробили рабочие, сняв часть наката. Туда нужно спускаться. Что там — неизвестно.

Володя как-то суетится, смотрит в землю, хмурится. Очень обеспокоен. Я понимаю — волнуется, думает, что я заставлю его сейчас спускаться в эту неизвестную темноту на этой трухлявой проволоке. Но спускаться я буду сама.

Рабочие говорят:

— Э, ничего с вами не будет. — И тащат валок с заржавленной проволокой к самой дыре.

Я не могу сказать, что испытываю радость от предстоящего, да и вообще-то в шахты и штольни и любые подземелья даже по лестнице спускаюсь только по крайней необходимости. Внизу двадцать пять — тридцать метров — это примерно высота семиэтажного дома. Что там?

Валок устанавливают точно над отверстием, на крюк надевают за высокие дужки-ручки — таску, то есть железное, глубоко вогнутое «блюдо», тоже валявшееся здесь. Там, где дужки вверху соединяются, их цепляют за крюк. Крюк ненадежен, не очень крепко захватывает широкие дужки.

Я становлюсь ногами в таску, рабочие начинают медленно крутить валок. Как меня где-то учили, вынимаю одну ногу из таски, протягиваю ее перед собой, нахожу носком стену и начинаю тихонько от нее отталкиваться.

— Знатно! — кричат сверху довольные рабочие. — В самый раз. По-старательски.

Я скрываюсь из их глаз. Вижу узкий круг неба, затемненный склонившимися людьми. Слежу, чтобы таска не вертелась, так она может соскочить с крюка. В слабеющем свете вижу, как дужки таски приближаются к самому краю крюка и останавливаются где-то уже в полусантиметре от него.

Кричу вверх:

— Тихо, тише, тише!

Не знаю, слышат ли меня. В следующий раз надо будет сказать, чтобы слушали, а то они там разговаривают и, кажется, спорят.

Осторожно снимаю ногу со стены и чуть подпрыгиваю на той, что в таске. Крепко, двумя руками держусь за проволоку — а вдруг таска все же сорвется, тогда хоть на проволоке повисну — я все-таки альпинистка.

Таска почти выравнивается. Зажигаю фонарик, осматриваю стены. Но дужки опять приближаются к краю крюка. Наверх теперь кричать уже бесполезно, не услышат. Снова выравниваю таску.

Шахта в самом деле хороша. Стенки почти не отекли, только немного сверху: видимо, и проходили ее, и закрывали зимой. Четко видна слоистость илисто-глинистых отложений, ледяные прослойки, даже целые гнезда льда. Лед светит молочным перламутровым блеском. Намечаю примерно через метр-два места, где будут шпуры для термометров. Пробьем шлямбуром отверстия на глубину не меньше сантиметров семьдесят, заложим туда термометры, закроем сверху ватой и мхом и оставим на всю ночь, а то и на сутки.