Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 32)

Самым удивительным и страшным оказался момент, когда из отрезанной шеи узбека хлынула свежая кровь и залила руки и одежду и Клементьева и умершего. Прошел год, а кровь не свернулась и не замерзла, находясь все время в жидком состоянии.

— Если бы я не видел своими глазами, никому бы не поверил, — сказал Всеволод. — Как вы думаете, отчего это могло быть? Доктор был удивлен не меньше меня. Он вам завтра сам расскажет, он здешний и пошел к себе домой ночевать.

Могла быть только одна причина — опять же она наша хозяйка здешняя, — вечная мерзлота. Трупы она сохраняет тысячи лет. Но чтобы не свернулась кровь — такое я узнала впервые в жизни. Ни о чем подобном никогда не слышала и не читала.

Неглубокая могила узбека находилась на самой грани талого грунта и мерзлоты, которая здесь с каждым дюймом глубины набирала силу. Прикрытый мерзлой почвой, труп не замерз. Но и тепла было недостаточно, чтобы он разложился.

Эксгумация показала, что это действительно был несчастный случай: узбек был убит по собственной неосторожности и это подтверждали обнаруженные на его голове повреждения. Теперь с узбеков снималось подозрение, и Всеволод очень этому радовался.

— Как-то верил я им с самого начала. Но что поделаешь — работа, должен был все проверить, я здесь и прокурор и следователь. А Виктор Клементьев из дома уехал в первый раз. У могилы он дрожал и отказывался, я пригрозил, что отправлю домой; мы держали с доктором доски, которыми была прикрыта сбоку яма, и помочь ему не могли: нас могло прихлопнуть. Вот его психика и не выдержала, бредил тут и вас беспокоил, извините…

Печка почти потухла, все уже спали; свет был погашен, и только густое красное свечение вокруг печной дверцы освещало железный лист и край кровати, на которой мы сидели.

РАЙСКИЕ КУЩИ

Мы идем навстречу осени. И чем дальше на север, тем ярче ее пожары. Лиственница, лиственница… ярко-желтая, кое-где оранжевая, и каждая ветка, как елочная мишура, качается, и касается нас, и густо осыпает иглами, будто благословляет по старым традициям зерном — на богатство, на счастье, на жизнь.

Стволы деревьев и прутья ветвей стали чернее и выглядят намокшими. Солнце пронизывает белесую воздушную синеву острыми мечами. Только поднявшись высоко в небо, оно слегка приоткрывает тайны ущелий, крутых обрывов, обнажает резкие срезы и изломы скал, лишенных леса и кустарника.

Лошади осторожно переступают ногами по каменистым высыпкам. Начинается крутой спуск, все круче и круче вниз. Вдруг просвет, еще один, потом целая полоса света. Она растет все шире, больше, раздвигается, как занавес, и вот она уже до горизонта. Долина реки Бам.

После желтого полыханья тайги эта долина, как гигантская корзина, полна пестрых и ярких цветов. Лихое буйство не сибирской, а среднерусской осени.

Сверху хорошо видно, как на дне долины шириной километра три влево, вправо, то к одному, то к другому склону перебрасывается тяжелое тело реки — серо-синяя кобра. Вдоль реки пышные заросли высокоствольной березы, тополя, ольхи, рябины в непотухающих красно-оранжевых осенних огнях. И еще — ель. Здесь много ели, любительницы постоянной влаги. Она дает густые и сочные мазки зелени по всей этой пестроте.

Увидев такое на Колыме, и воскликнул однажды журналист: «Чудо! Необъяснимое чудо, никем не разгаданное, — деревья, как под Тулой или Орлом! Непостижимо!»

Чудо объясняется просто: здесь много таликов. Я все это знаю и все же каждый раз радостно удивляюсь. Кусочек теплого мира, теплого стана — высокоствольные березы и тополево-ивовые заросли, шиповник и жасмин, которые растут на теплой, талой почве в окружении ледяной земли над двумястами метрами вечной мерзлоты.

Все это мы видели и раньше по берегам рек, на той же Джепканге, но в таком множестве по берегам и на островах — впервые. Они пленяют совершенно — уходить отсюда не хочется.

Ясно, что в таликах здесь много воды. Много воды может быть тогда, когда толща русловых отложений мощная. Если помимо этого по разломам в земной коре они пополняются снизу подмерзлотными водами, то можно ожидать зимой открытые полыньи и большие наледи. Талики нередко тянутся на километры и на десятки километров даже там, где разломов и трещин уже нет. Ученые называют такие участки азональными, то есть несвойственными климату данной растительной зоны. Заповедной «владычице» сибирской тайги — даурской лиственнице приходится потесниться.

Богатые растительные оазисы служат исследователям поисковым признаком на воду, а геологам — на разломы. Эти разломы играют большую роль в существовании не только таликов, но и самих речных долин: долины во многих случаях возникают и развиваются по крупным тектоническим трещинам.

Очень много дает аэрофотосъемка. Я знаю, что в такие места следует возвращаться зимой. Если зимой река прочерчена черными полосами воды — это значит, что встречен надежный источник водоснабжения. Может, однако, не быть полыней, тогда вместо них — мощные наледи, которые растут всю зиму, питаются такими же постоянными источниками, и на них вполне можно положиться.

Температура воды в полыньях обычно выше одного градуса, бывает даже два — пять, редко больше. Наледи показывают, что вода не помещается в наносах русла, где-то ниже по течению реки оно может быть перехвачено промерзанием.

К концу зимы, или к так называемому критическому периоду (март — апрель), перемерзают обычно все ненадежные и маломощные источники. Остаются только постоянные, неиссякающие, чаще те, что питаются подмерзлотными водами. Поэтому разведку на воду гидрогеологи-мерзлотоведы ведут в марте — апреле.

Надо спуститься ниже и посмотреть на все это вблизи. Лучше пересесть на оленьи нарты или прийти сюда на лошадях.

И вот оленьи нарты. Можно трогаться в путь на поиски живой воды. Мчаться на нартах по заснеженной реке — чувство удивительное. Снега, снега… И не верится, что где-то может быть вода. Снежное, ледяное царство, все живое замерло до летнего солнца. Один поворот реки, другой, и вдруг… Белый сон прерывается мятежом: река взломана, среди глыб льда дымится черная рана воды. Кое-где у берегов, как зеленые русалочьи волосы, колышутся длинные зеленые теплолюбивые водоросли. Они вытягиваются вниз по течению, тихо шевелятся, и поток их слегка расчесывает…

Вот они, полыньи, — открытый, незамерзающий поток в сорока-, пятидесятиградусные морозы. Над потоком — пар. На окружающих деревьях и кустарниках — седой туман, иней. Сердито пузырится газ, можно подумать, что здесь выход минерального источника. Бывает и так, но чаще это просто воздух, захваченный речной водой.

Полынья живет или короткой, или долгой жизнью. Есть реки, открытые почти всю зиму на сотни метров и даже километры. Временами полыньи затягиваются тонким, прозрачным ледком, припудриваются сверху снегом, и только бьющий под ним пульс воды дает этому льду более темную окраску, резко выделяющую его среди окружающей безмятежной белизны…

Полыньи — это те заповедные места, где гидрогеолог-мерзлотовед находит свои «золотые россыпи».

Райские кущи нам пришлось покинуть. Переправившись через реку, один за другим мы пересекли несколько островов. На большом песчаном острове попали в светлые парковые леса, где деревья стоят далеко друг от друга, где нет подлеска и подстила. Водяная пыль достает нас на тропе, и листья кустов горят от нее еще ярче. Земля густо усыпана иглами лиственницы — лошадей не слышно, они ступают тихо — шаг, еще шаг… Тишина.

Я задеваю головой ветки лиственницы, и меня, в который раз, с тихим шорохом осыпает золотыми искрами.

КАРТЫ ОШИБАЮТСЯ

Они кричали, махали руками и пытались доказать друг другу, какой путь для нас самый лучший.

— Ну, ясно же, идти надо через Птичий, потом хребтами, потом снова выйти на Аллах, потом вверх по ней, правым берегом. И все.

— Да чего вы, они там потонут, там болота!..

— Не, не, через Птичий никто не ходил. И откуда ты взял этот Птичий? Такого вообще нету. Идти проще простого по Везучему, там сухо. У них вон пять лошадей и всего два мужика.

Мы очень озабочены предстоящим переходом: надо выбрать путь без болот. Болот здесь много. В узкие долины проникает мало солнца. Болота — от близости коренных пород, от глины и вечной мерзлоты. Глина помимо того, что она водоупорна, уменьшает еще летом протаивание, потому что влагоемка и в ней к весне много льда.

— Болот здесь хватат, а как на ваш ключ идти — амба, завязнете.

— Да чего толковать, им одна дорога — через гольцы, на Ущельный. Тяжеловато, но сухо.

— Эва, куда взял. Ты еще скажи, через Якутск идти. По Свободному, лучше пути нету.

Разрешить спор трудно. У дома на бревнах сидят и стоят наши доброжелатели. Народ все подходит. Наша избушка-гостиница стоит на отшибе, среди отвалов пустой породы, и тоже полна народа.

Я вытащила карту. Карта не типографская, а скопированная из отчетов и составленная недавно здешними геологами, поэтому особенно надежная, ей можно верить. В самом деле, через Свободный идти бы лучше, там нет болот. В других местах мелкая штриховка ясно показывает зеленые топи.

Наконец маршрут утвержден. Все закуривают. Противники, однако, продолжают вполголоса спорить.

Завтра утром трогаемся.

Вся беда в том, что ключ, куда мы идем, никому толком не знаком. Разработок там не было, даже название его все путают. Говорят о нем примерно так: «А как же, знаем, как не знать, по леву, нет по праву руку после наледи. Пойдете, увидите, та наледь круглый год лежит, не тает. Чего? Не там наледь? Там она. Темно в том ключе, моху по грудь».