Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 26)

Человеку хорошо там, где хорошо его душе. Кажется, Пришвин писал, что путешествие каждый раз — это пост. Пост на родственников, на все привычное. Нужно, чтобы каждый так постился.

Ну, а если для другого путешествие не пост, а разговенье? Если для него пост — однообразие привычного? Я счастливый человек: мой дом всегда бывал там, где я жила. Сейчас он здесь. Никогда в экспедициях не бывало у меня тоски по дому. И хотя дома хорошо и я люблю его, и не только якутский свой «дом», но и московский — там родные, друзья, книги. Все это с радостью я оставляла для многих своих домов на пути.

САШОК РАСХВАТОВ

Мы стоим около давно закрытой шахты: она закрыта наглухо «пробкой», а грунт вокруг осел. Концентрические круги трещин диаметром около двадцати метров грозно сжимают ее устье.

К шахте, видимо, давно никто не подходил, и никто не знал, что она в таком печальном состоянии, иначе мне техник не рекомендовал бы ее для работы.

Старые выработки, заросшие травой и ягелем, невысокие отвалы земли поднимаются по горе небольшими ступенями. Они создают вокруг шахты ритмичный и грустный орнамент.

Мы тщательно обследовали местность вокруг шахты. По некоторым трещинам прошли даже небольшие сбросы, радиальные разрывы.

Пришлось уйти. Я рассказала технику о своей неудаче. Он задумался. Потом сказал:

— Подождите. Кажется, найдем выход. Вскроем шахту.

— Каким образом?

— Есть у нас один паренек, славный очень. Ударник, передовик. Он вам ее вскроет.

— Но ведь это опасно. И он не согласится.

— Расхватов-то? Обязательно согласится. Он любую работу сделает. И без риска. Что-нибудь придумает.

— Можно бы поставить столбы и по страховочной веревке подползти туда. Но два человека должны его страховать. Ему нужно дать помощников.

— Дам, конечно. Сашок — парень башковитый, еще и с десятилеткой. Сам сообразит. А в общем-то вы ему подайте мысль. Надежней будет.

Я рассказала технику, для чего и как надо вскрыть шахту.

— Зайдите ко мне завтра утром, я сегодня поговорю с Сашком, дам на завтра ему двух рабочих. Они же ее потом и закроют как надо.

«За любую работу берется, — подумала я. — Хоть и передовик, а, видно, заработать любит. Может, рвач?»

Утром я пришла в контору. Техник встретил меня весело.

— Все в порядке, — сказал он. — Вскрыта ваша шахта.

Я ахнула:

— Как вскрыта?

— А так. Он, Расхватов, то есть, уже вскрыл ее. Сегодня рано утром, вдвоем с одним рабочим. Уже приходил ко мне и доложил. Идите сейчас к нему туда на шахту, он вас там ждет.

— Но ее нельзя было вскрывать без нас! — огорченно сказала я. — Мы должны сразу же опустить туда термометры, а теперь шахта уже постояла открытой и температура воздуха в ней изменилась.

Удовольствие техника погасло. Он искренне хотел нам помочь.

— Не знал я, не сказал ему. Все рассказал, как и для чего, а, чтобы вас ждать, не сказал. Думал, он пойдет вместе с вами.

Мы с Володей взяли свои тяжелейшие связки термометров и потащили их к шахте.

Только что было тепло, вдруг наползли тучи, скрылось солнце, и с гор порывами начал слетать ледяной ветер. Как на ледниках Кавказа.

Со склона горы шахта вся как на ладони. Около шахты никого. В середине что-то чернеет. Подошли. В стороне врыт столб, от столба тянется длинная толстая веревка с петлей на конце. Парень предугадал мою мысль.

— Начальник, привет! — раздается сверху. С шумом катится щебень, сыплется земля, и по старому отвалу, заросшему травой и багульником, к моим ногам стремительно съезжает, как на лыжах, высокий и худой паренек. Торчащие волосы, полосатый джемпер, оттопыренные уши и черные любопытные глаза.

— Александр Расхватов, — весело говорит он. — А лучше — Сашок. Все готово, ваше приказание выполнено, шахта вскрыта, давайте термометры.

— Спасибо. Только я огорчена, Сашок, что вы сделали это без нас.

Я объяснила, почему.

Сашок взмахнул руками:

— Начальник, какого вы плохого мнения о будущих инженерах! Я ведь будущий инженер и кое-что соображаю. Делал быстро и сразу заткнул дыру войлоком, специально на конюшню за ним раненько ходил, а сверху мхом прикрыл. Мне же техник сказал, для чего вам это. Все в порядке с вашей мерзлотой. Никуда не уйдет. Ни-и-ни.

Вместе с Володей они быстро развязали термометры. Сашок улыбаясь добавил:

— Мне ведь на работу.

— Техник отпустил вас.

— Правильно. А я вам все уже сделал. Я бригадир, и сегодня мы норму подбиваем. Завтра, если разрешите, я могу с вами поработать. У меня выходной день. Ваша мерзлота меня интересует. Вижу ее все время, а, кого ни спрошу, никто толком ничего не знает. А мы же на ней работаем. Очень хочу вас порасспросить.

Сашок влез в петлю, посадил Володю спиной к врытому им столбу, дал в руки привязанный конец каната, а мне сказал:

— Смотрите в оба, я извиняюсь.

И потихоньку, почти по-пластунски пополз к шахте. Там не торопясь, лежа на боку расправил клубок наших веревок с термометрами, достал самый нижний, разбросал мох, вытащил войлок и один за одним спустил всю связку.

— Вы действуете по правилам альпинистов, — сказала я Сашку на обратном пути.

— А я альпинист, — ответил он весело. — На больших вершинах бывать не приходилось, а на Красноярских столбах лазил много. Классическим местом тренировок считается. Я ведь рос под Красноярском. А потом в Чите.

Он снова сказал, что завтра будет мне помогать. Задаром. Тут я и вспомнила, что не только не заплатила ему за вскрытие шахты и спуск термометров, но даже не спросила о цене.

Сашок смеясь махнул рукой:

— Денег у меня хватает. Что вы там можете заплатить, небось каждый рубль «нештатной» на учете? Да и дело какое — шахту вскрыть. Вот еще закрою ее, рабочий день по расценке оплатите — и хорошо. За такое интересное дело я сам еще могу заплатить.

УРОК «ЧТЕНИЯ»

На речной террасе тихо, где-то внизу ровно шумит ручей. Маревые кочки раскачиваются, когда мы проходим между их высокими травянистыми султанами. Утренние прозрачные облака спешно куда-то убегают, подобрав свои пышные юбки. Солнце за лесом слегка розовит их снизу, неодобрительно подчеркивая и поспешность их бегства и вороха скомканных одежд. Пожухлая трава стоит влажная от только что растаявшего ночного инея.

— Сегодня, мальчики, — обращаюсь я к Сашку и Володе, — мы почитаем книгу Земли. Прямо на месте.

Я повела их за поселок, на склон долины. Взяли с собой лопаты, термометры.

— Книгу читать интересно, если грамотен. Неграмотному все эти значки и «закорючки» ни к чему. Так же неинтересно ходить по земле страны мерзлоты, если не знаешь ее азбуки.

Поверхность земли, верхний ее слой, — ее «лицо». Оно, как и у человека, может быть гладким, ровным, спокойным или морщинистым, в складках, изрытым оспой — следами перенесенных событий. Лицо отражает то, что происходит внутри человека, его душевные потрясения и колебания, а здесь, на земле, — что делается внизу, под ее поверхностью. Как у человека внешность зависит от характера, способностей, отношения к окружающему и условий жизни, так и на поверхности земли отражается характер (тип) грунта, окружающие условия, суровые или благоприятные. Ведь так важно для человека — беспокойный он или флегматичный, реагирует на все, или ему все «до лампочки»! А если сам беспокойный да условия трудные, совсем беда — постареешь скоро.

В самом деле, мальчики, не смейтесь, так и есть. У человека все проходит через душу, а здесь проходит под поверхностью, не затрагивая, однако, ледяного сердца.

Посмотрите, например, если над мерзлотой лежит песок и есть хороший сток, вода из песка спокойно стекает, он ее не держит. Хочешь уходить — уходи. Пучения не происходит. Ни тебе трещин на его «лице», ни бугров пучения — безмятежная поверхность.

А вот глина пылеватая или суглинок — «субъекты» беспокойные и нервные, каждый жадно вбирает в себя воду, ни за что не расстанется ни с одной каплей, дуется, разбухает до изнеможения, распирает его во все стороны, а ему все мало. И вода в нем замерзает и пучит и наполняет его льдом, а он все хватает и хватает воду. Ну, и что получается? Весь покрывается трещинами, буграми-бородавками, весь изрыт и до времени состарился. Конечно, если он живет в теплом, благодатном краю, все несколько иначе. Но и там с его жадностью до воды он тоже хватает ее без меры, а высыхая, трескается от жары. Вот что значит характер! А здесь мерзлота, тут одними трещинами не отделаешься. Поэтому и получается: где глинистые и суглинистые грунты — и речи быть не может о безмятежном лике поверхности.

Есть одно очень интересное явление с интригующим названием «нулевая завеса». Мне почему-то всегда эти слова напоминали те стеклянные занавеси, что висят в дверях пахнущих луком и жареными каштанами итальянских тратторий.

На юге такого явления не увидишь. Нулевое не бывает теплым. Все породы промерзают и протаивают по-разному. Сухие — быстрее, влажные — медленнее. Но мы видели жадные до воды суглинки, которые трескаются, раздуваются, а воду не отдают. Промерзают они медленно, процесс включает смену фаз и величины скрытых теплот. Вот эту трату времени и тепла — на таяние льда, и холода — на замерзание воды и называют «нулевой завесой». Из-за нее самые низкие и самые высокие температуры проникают на глубину, например, двух-трех метров не в январе — феврале, а на несколько месяцев позже. Самый холод там, внизу, в апреле — мае, а самое тепло не в июле, а в сентябре — октябре.