Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 25)

А потом туман рассеялся. Почему-то стало светло и ярко, хотя солнца не было. Черная земля, черные стволы, яркая зелень мхов и трав, красная брусника под мелкими лакированными листьями, синие пуговки голубики и… вот оно, главное. Как это я не поняла, в чем дело, откуда этот необыкновенный свет — лиственницы светились! Здесь, в верховьях долины, было похолоднее, и деревья стали почти желтыми, золотистыми, только кое-где на них остались небольшие зеленые пятнышки, как родимые. И так все неожиданно получилось, будто где-то за занавесом произошло это радостное переодевание. Под пасмурным небом каждое дерево излучало мягкий, притушенный свет. Резко пахло мхами, корнями и травами. Сюда пришла осень.

И как преобразилась, предстала совсем в новом, дивном обличье эта скучная, серая долина! Может, все это входит в порядок приема гостей неизвестным хозяином-великаном?

Мы хватались за жесткие травы и вейник, вылезали из ям, брели и снова спускались в щели и радовались, что нет медведей, потому что от медведей здесь не убежишь.

Я не переставала поражаться этой вдруг возникшей перемене в природе и озарившей нас красоте осенней тайги. Даже мох под ногами, раньше сухой и какой-то выцветший, впитав влагу, горел яркими оттенками — от бледных желтых до бурых и зелено-коричневых. И камни в ручье переливались серо-черной рябью, и над водой белели их сухие верхушки.

Было ощущение глубокой радости. Создался какой-то особый духовный настрой. После музыки, после хорошей книги, после встречи с интересным и добрым человеком, после общения с природой восприятие жизни становится другим, потому что и сам человек от этого каждый раз иной.

МЫ, МЕРЗЛОТОВЕДЫ

Геологи-поисковики, не находя цветных металлов, угля, нефти и газа, разочаровываются. Мы, мерзлотоведы, и разочарования «кладем» в свою кошелку и все их «наносим» на карту. Нам пригодится все.

Бывает нелегко и совсем не просто работать зимой и спать в палатках, ходить по моховым кочкам и болотам, иногда высоко в горах, летом мучиться в жару в накомарниках, сотни километров идти за оленями по тайге через мочажины и ямы, буреломы и каменистые ложа ручьев, не поспевая за свободным и красивым оленьим шагом (семь километров в час!). Иногда нелегко даже просто существовать в стране мерзлоты.

А мерзлотоведы-гидрогеологи — особые люди даже среди мерзлотоведов. Когда еще март, зима и морозы тридцать — сорок градусов, когда братья-геологи сидят на базах, пьют кофе, читают книги и, может быть, даже ходят в кино, а в маршруты идут, лишь когда растает снег и будут проходимы перевалы, мерзлотоведы-гидрогеологи уже начинают работать. Это самое дорогое, самое ценное, горячее время — пока не началось таяние снега и к минимальному дебиту подземных источников, «гарантийному» дебиту так называемого «критического» периода, не примешались поверхностные и талые воды.

Геологи ходят по гребням гор и склонам, а гидрогеологи и зимой ищут самые ненадежные, самые каверзные места — тальвеги долин, русла, где под снегом предательски прячутся полыньи и текут незамерзающие ручьи (их-то и ищут!). И вроде они сами выискивают такие места, лезут, раскапывают, а снегу по рога оленям (зимой чаще ходят на оленях), и олени, добираясь к таким источникам и ручьям, выпрыгивают из снега что есть силы, но, оставив оленей, нужно еще, бывает, далеко добираться до воды по пояс в снегу. И в любой момент могут они провалиться в рыхлый снег и воду, и проваливаются по пояс, и обмерзают, а мороз прихватывает, а сумерки сгущаются, и до лагеря три, а то и шесть часов пути, и костер разводить некогда, и сидят они на нартах, коченеют, и приезжают в лагерь или на базу, как сосульки.

Но мало ли профессий, где человека ждут не только неприятности и тяготы, но и серьезные опасности? Вулканологи, подводники, летчики, космонавты и многие другие. И люди готовы на риск и принимают его как неизбежность.

Геологи, географы и все те, кто в поле не по воле случая, а по настойчивому зову натуры, поневоле «одинокие» люди. Хотя никто, как они, не знает так чувства товарищества и не ценит «чувство локтя». Но каждый как бы изначально несет и хранит в душе своей одиночество — готовность к нему, а может быть, даже стремление к нему и потребность в нем. Оно у человека нашей профессии как вакцина против погибели. Случится остаться одному, в тайге ли, в тундре или пустыне — все бывает на нелегком пути скитаний, — человек не испугается, не сдастся, не пропадет. Одиночество извне не раздавит его, потому что оно внутри него.

И еще — надо уметь не скучать с собой в одиночестве. Это очень важно — не скучать с собой. Многие не могут жить, если досуг их непрерывно кто-то активно не занимает, не начиняет их мозг чужими мыслями — по радио, по телевидению; они хотят, чтобы им все время играли, пели или рассказывали.

А другим скучно, когда они подолгу не могут быть одни. Это как раз те, у которых от рождения или как нечто благоприобретенное — вакцина от одиночества.

Если человек любит свое дело, ему всегда хочется говорить о нем. Однако, как ни странно, если на досуге заходит разговор о профессии, многие отмахиваются. «Дайте хоть на отдыхе забыть!», — молят они собеседника. Надо сказать, что мерзлотоведы, собираясь, всегда и непременно говорят о мерзлоте и с удовольствием обмениваются «мерзлотными» новостями.

Отец кибернетики Норберт Винер говорил, что у ученого, писателя и артиста тяга к творчеству должна быть властной и неодолимой, он должен работать, не только если ему ничего не платят за работу, но даже если ему и самому пришлось бы платить за нее.

Если так, то мерзлотоведы вполне соответствуют этим представлениям. Всем, кому из нас приходилось совершать самостоятельные путешествия, всегда, увы, доплачивают за «радости наших трудностей» свои деньги, и часто немалые, ибо грозный бог всех экспедиционников — бухгалтер, следуя букве закона, не оплачивает наши расходы, не оформленные строгими документами, а сделать это не всегда бывает возможно в тайге или тундре.

Ну как, например, мог не купить мой приятель на берегу Ледовитого океана катерок у охотника, чтобы добраться до острова, где лежали такие «клады», как подземные льды; а катерок потом не приняли на станции (он его привез) и не оплатили траты. Или как могла я не заплатить шоферу грузовой машины, которая нас, выбравшихся из тайги на «дорогу жизни» Южной Якутии — Амуро-Якутскую автомагистраль, голодных и усталых, взяла на борт вместе с оленями, тащившими наш груз? Идти же по дороге двое суток в таком состоянии было нелепо. Но частные расписки шоферов не оплачивают. Нужен счет от шофера, с номером его паспорта, заверенный в учреждении печатью, а шофер с такой канителью и связываться не станет: он в пути — он махнет рукой, и все.

Мы, мерзлотоведы, не тяготимся своей холодной страной. Ни тундрой, ни тайгой. Есть довольно теперь распространенная песня, которая была написана вначале, как песня о тайге. Кажется, она так и была названа. И пелось в песне, что в тайге скучно человеку и что не может там быть искренней радости — «весельем надо лгать». А если люди смеются, то притворно, чтобы не погибнуть. В самом деле, для людей, сугубо городских, не мыслящих жизнь без крыши, все в таежной глуши могло казаться непереносимым.

Я думаю, мерзлотоведы и представить себе не могут, что им будет скучно в тундре. Ведь каждый день и шаг дарит много нового и радостного. Я помню, как в Алданской тайге ботаник Звягинцев стоял в восхищении и даже в каком-то благодарном умилении перед крошечной травкой. Травка, оказывается, вроде не должна была там расти, и увидеть ее было чудом. Я этой травки не знала и проходила мимо нее равнодушно — еще подтверждение тому, что романтика у каждого своя. Но я его хорошо понимала.

Я давно уже знаю, что главное — не то, что воспринимается, а кто воспринимает. Голая тундра с пятнами снега, черные горы — мрачное, удручающее зрелище для одного и притягательное для другого.

Не обязательно всем должна нравиться дикая природа, например, горы, покрытые тайгой, или пустыни. Кому-то нравится город. Есть прирожденные урбанисты, и они наслаждаются громадами домов, полусветом городских сумерек, тенями ночных фонарей и не мыслят жизни без города. Эти люди другого склада. Они отдают свою жизнь городу.

Таежники тоже очень любят города. И стремятся к ним временами. И ценят комфорт, может быть даже больше, чем истые горожане. Живут в городах с удовольствием, хотя без городов и комфорта обходятся свободно. И на комфорт ничего не променяют. И снова уезжают.

Почему-то иногда пишут, что не надо искать необыкновенное за тридевять земель, оно — в обыкновенном, а обыкновенное — рядом. За ним не надо ехать на Таймыр и Дальний Восток. Смотри, что рядом. Пиши о том, что рядом.

Хорошо, что люди не слушают и едут и на Северный полюс, и на Камчатку, и на Тихий океан. Если бы никто не хотел ездить, то не было бы Афанасия Никитина и Миклухо-Маклая, Хейердала и Амундсена. Знания о Земле стоят на вечной тяге человека к дальним странам, неизведанным путям и новым людям.

Есть прирожденные путешественники. Они лишают себя семьи, дома, удобств и многого другого, без чего человек обходится с трудом. Таким был Пржевальский. Уезжая в экспедицию, он писал: «Только теперь и начинается моя настоящая жизнь».