Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 24)

Старатели — в белых свободных рубахах, некоторые совсем без рубах, на головах — пестрые пиратские повязки или белые, как в лазарете. Одни откалывают породу, другие кидают ее лопатами на тачки, третьи везут по катальным доскам к бутарам, где ее промывают. В маленьких бригадах откатывают породу сами.

Легче всего добывать золото в открытом русле и лучше всего драгой. Но для драги нужно много воды и порода должна быть талой. На больших реках обычно стоят драги. Вода требуется всюду, а ее мало. Почти нет. Зимой реки стоят без воды, она уходит осенью; подрусловых вод в таликах немного, но и их люди вынуждены промораживать, чтобы углубить шурфы.

Мы подходим к середине бывшего русла реки.

Все дно долины сплошь изрезано канавами и шурфами, вода изгоняется из русла, как бедная падчерица самой жестокой мачехой. Она ютится в уголках среди вот таких намытых отвалов земли, ее струи разобщаются и, настигнутые безжалостным морозом, замерзают. А от мороза ей только бы и скрыться в земле, в своем доме, где хоть временами тоже плоховато, но все же она там хозяйка. Здесь же ее разделенные струи — беспомощные дети, исхудавшие и растерявшиеся в стане врага, в разгроме его нежданного пришествия.

Мы идем через небольшой перевальчик в соседнюю долину. Там тоже горы отвалов, целые терриконы, за ними также не видно ложа реки. По узким тропкам между ними, как по теснинам миниатюрных дарьялов, я вывожу Шугова на необозримый простор широкой, открытой, обнаженной долины. По ровному полю ее идет экскаватор, клацая гусеницами и дергаясь вправо и влево. Счищая оттаявший сверху слой земли, он оставляет за собой зеркальную поверхность льда.

— Смотрите, перед вами так называемый разрез. Тут уж о бедняге воде и говорить не приходится.

Перед нами гигантский танцевальный зал. Сверкающий ледяной паркет! Грунт со льдом и щебнем по мере оттаивания соскабливается, как теркой, бульдозерами почти до самой «щетки». Местами и она захвачена.

Шугов бормочет недоуменно:

— Я понимаю. Зрелище грандиозное, но ведь так уничтожается вместилище воды!

— В этом-то все и дело. Когда весной придет вода с дождями и талым снегом, ей некуда будет деваться. Она будет заполнять ложбины, нырять под отвалы и создавать тощие искусственные речки. А куда прятаться зимой? Стечет, остатки будут лежать прозрачными блюдечками льда. И все.

Мы пошли, осторожно ступая по ледяному паркету, пристально в него всматриваясь. От таяния «паркет» стал ноздреватым, как ледяная губка, и обнажил включения щебня и гальки. Среди разрушенного плотика — прозрачный и матово-белый лед и снег.

Со страшным скрежетом, то поднимая, то опуская свой блестящий клюв, работает бульдозер. И появляется зеркальный мраморный пол, гигантский танцевальный зал среди серых кулис отвалов в окружении черных занавесей горных хребтов.

Мы наклоняемся и рассматриваем ледяной пол. Когда-то здесь замерз речник, насыщенный водой. В лед вмерзли те же, что и везде, иловатые частицы грунта, мохнатые, как лапки насекомых, и вытянутые, крупные, до трех миллиметров, пузырьки воздуха. Иногда цепочки их забавно вытягиваются, огибая какой-нибудь камешек, затем выпрямляются и тянутся вверх.

Вместе со снегом погребались здесь кусочки дерева, почки и побеги распустившихся кустов. В половодье все это заносилось илом и смерзалось с вечной мерзлотой. Если взять в руки почку, с нее легко сдирается нежная коричневая шкурка, и один за другим раскрываются бледно-зеленые свернувшиеся листочки, оставшиеся от дальней, какой-то незапамятных времен весны…

— Да, — говорит Шугов, — все это поистине парадоксально. А почему бы не привести воду из соседней долины?

— Вы вдруг перестали быть экономистом, Виктор Павлович! Это же невыгодно. Плотина, или дамба, насосная станция, котельные, трубопроводы, а здесь еще и станция подогрева, чтобы вода не замерзла, и, учтите, бездорожье, сколько это будет стоить? А прииск недолговечен, он закончит свое существование раньше, чем все это построят.

— Еще парадокс. А как пока выходят из такого положения?

— Ну, прежде всего разрезы делают не везде. Затем, разрывая долину, кое-где оставляют места для колодцев, но колодцы обмерзают, заплывают льдом, вода хлещет через лед, образуются наледи чуть не до пяти метров высотой. И так всю зиму.

— А какие способы оттаивания мерзлого грунта?

— Пока, кроме тех, что вы видели и знаете, — оттаивания кострами, раскаленным бутом, паром (опускают в землю группу «игл» с отверстиями и пускают от котла пар), электричеством, используют речную воду, подпруживая ее временными плотниками. Вода разливается по долине, фильтруется в глубину; мерзлота оттаивает от ее тепла, затем воду спускают и снимают оттаявший слой. За месяц можно снять несколько метров. Применяют кое-где и профилактические меры: осенью поливают поверхность водой и наращивают слоистые ледяные корки с воздушными прослойками, они уменьшают зимнее промерзание грунтов. На небольших участках горных работ в последние годы используются иногда и покрытия из полиэтиленовой пленки.

Мы идем домой. Работы только что закончились, перерыв. Бульдозер стоит тут же, спокойно отдыхая.

Прощаемся с Шуговым. Он теперь будет задерживаться до своим делам на приисках и, вероятно, сможет только изредка встречаться с нами.

В ГОСТЯХ БЕЗ ХОЗЯИНА

Среди таежных приисков в двух-трех местах есть довольно хорошие внутренние дороги, по которым ходят машины и повозки.

В Юре мы впервые сели на машину, чтобы проехать один такой участок. Шел еле заметный дождь. Над домами висели густые тучи. Ехали в открытом кузове машины стоя. По сторонам дороги оставались болота, топи, кочки и буераки, труднопроходимые для пешехода и лошади и кажущиеся такими доступными с мчащейся машины.

Пологие склоны невысоких холмов вокруг поселка Домбра пестрят мелкими пеньками. Лежат громадные, намного выше человеческого роста, корневища вывороченных лиственниц. Много огородиков, засаженных картофелем. Поверхность вся в широких и глубоких зияющих трещинах от начавшейся солифлюкции после снятия мохового покрова при строительстве поселка. Трещины до тридцати сантиметров.

Такое же видно и во дворах, и у домов. Понятно, что и дома перекошены. Получается, что лучше и в этих условиях не трогать ее — нашу хозяйку — вечную мерзлоту, и ставить маленькие домишки на клетки. Но похоже, что и ненарушенный покров не очень спасает: он протаптывается, а морозное растрескивание ускоряет события.

Облака плотно и густо закрыли все вокруг, и кажется, что мы на равнине, едва ли не в степи. Несмотря на мелкий, нудный дождь, мы с Володей вышли в маршрут вверх по долине реки Домбры. Километра через три вошли в густой лес. Бугры пучения, осевшие и разрушенные, в трещинах. Перебираясь с одного на другой, опускаемся в трещины, как в ямы.

Неожиданно Володя останавливается и изумленно глядит вперед. Громадный холм, метров сорок в диаметре, довольно высокий и поросший разваленными в разные стороны деревьями, возвышается среди развороченной земли. Многолетний бугор пучения — гидролакколит. И «пьяный лес» на нем в своем, так сказать, классическом виде.

Когда-то бугра здесь не было. И все выглядело естественно и мирно: в долине росли лиственницы и ничто им не мешало. А потом где-то в глубине под ними от тепла подземного потока реки возник связанный с долиной таличек. Его поддерживали своим теплом подземные потоки с гор и, может быть, выходы подмерзлотных источников.

Талики временами, как и везде, то сужались, перемерзая, то увеличивались от протаивания мерзлоты и однажды подобрались к корням деревьев. А потом получилось так, что мороз изолировал этот участок от стока воды, насыщенные водой песчано-илистые грунты промерзли и, промерзая, вспучились. Образовавшийся под землей лед поднял деревья и кустарники.

А бугор со льдом все рос, потому что где-то был к нему приток воды, деревья стали крениться, и крайние на бугре приняли почти горизонтальное положение. Одно дело видеть покачнувшиеся хилые деревца, чуть не веточки, а другое — вот этих мощных красавцев.

В разрывах трещин поблескивает лед. Две лиственницы расщеплены снизу пополам почти до половины высоты, видна щепа — свежая и желтая, как спелый ананас. Мы с Володей стоим в глубокой, почти по шею, канаве-трещине. Такие трещины избороздили всю местность, застланную приятным мшисто-кустарниковым ковром. Кажется, что какой-то великан перепахал ее гигантским плугом или, может быть, в спешке искал спрятанный здесь клад, не нашел и в гневе раскидал деревья. И все здесь по масштабам великана, по его силе — и работа, и дело рук.

Мы фотографировали, зарисовывали, брали пробы льда.

Когда-то этот маленький ручей создал большую долину — еще один секрет, неразгаданная тайна географической и гидрологической наук. Почему размеры потока всегда значительно меньше той долины, в которой они текут? Воды было больше, потоки были больше?

Дождь прошел, только по листьям ивы, растущей у ручья, неторопливо, с мягким стуком сбегала и падала на землю тихая капель. Лиственницы стояли унизанные каплями, каждая иголочка держала каплю и изредка, не удержав, роняла, и тогда набегала новая и повисала на конце иголочки, чуть покачиваясь, чисто светилась и сияла.