Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 23)

Многие ведущие физики и физиологи мира считают, что не получено еще способов избежать распада нервных клеток и других тканей и что даже в замороженном организме эти процессы молекулярного распада продолжаются.

Но если замораживание-оживление пока еще только проблема, хотя и очень заманчивая, то новая наука об умирании-оживлении организма — реаниматология набирает сейчас полную силу. И ежедневно уже много лет врачи оживляют людей, только что умерших (в состоянии клинической смерти) от потери крови, травм, удушья, отравления, утопления, шока, а в последнее время и от инфаркта. Сотни людей живут «второй жизнью».

Но показательно, что и здесь, в этом теперь повседневном, почти будничном уже труде врачей, остается то же необходимое и загадочное обращение за жизнью к холоду. Понижение температуры тела только что умершего человека до восьми — десяти градусов удлиняет период клинической смерти! Обращение к холоду убивающему за возрождением. Так бывает и с лекарствами: в большом количестве вещество — яд, и оно убивает, в малом — лекарство — спасает. Может быть, так же будет и с холодом? Большой холод убивает, малый — лечит? Или, переводя понятие из категории количества, в категорию скорости, медленная скорость убивает, большая дает «продленную жизнь»? То есть, может быть, найдя способы витрификации крови, быстрым замораживанием и быстрым размораживанием врачи в самом деле смогут возвращать жизнь?

Наш крупный ученый-реаниматолог, руководитель Московского центра реанимации профессор В. А. Неговский, так же как и ряд ученых других стран, считает, что на современном уровне науки шансов на оживление у замороженных людей пока мало. Сердце человека сейчас можно оживить через несколько часов, дыхание — не больше чем через час, а клетки мозга — не позже чем через шесть минут, так как они необратимо изменяются из-за отсутствия кислорода и погибают полностью в течение часа. Поэтому оживление человеческого организма в целом в условиях нормальной температуры возможно пока только в течение первых шести минут. Но гипотермия удлиняет срок клинической смерти и дает возможность оживления до часа! Это сейчас. А что даст завтра?

И весьма вероятно, что в будущем продление жизни — в низких температурах.

Пусть еще весьма проблематична идея «замораживания-оживления», но исследования, которые ведут энтузиасты этого дела, могут дать неожиданные результаты. И возможно, ученые смогут наконец добиться у человека состояния анабиоза.

И может быть, будут когда-нибудь замораживать не только больных, но и страшно любопытных людей, которые захотят заглянуть в будущее через триста лет.

ПОД ЗЕМЛЕЙ В ЦАРСТВЕ ЛЬДА

Сверху колышется под теплым ветром трава, на небольших холмиках — отвалах земли поднимает кверху свои лилово-розовые шпаги кипрей. Квадратная выемка в небольшой насыпи — полуяма или что-то вроде входа в погреб — начало шурфа-шахты. Лестница.

Многие шахты обычно раскидывают далеко в стороны свои длинные щупальца-штольни, и они при этом нередко еще ветвятся и создают так называемые рассечки.

Эта шахта временно оставлена, и поэтому мерзлая земля, отогретая ранее инструментами и паром, успела в ней вновь охладиться и в какой-то степени приблизиться к своей естественной температуре. Именно поэтому и привлекает нас эта шахта, а еще также потому, что одна из ее рассечек идет под русло соседней реки.

Жарко, а на нас ватные костюмы, сапоги с шерстяными носками, перчатки и шапки. С каждым шагом вниз по лестнице нас все больше охватывает холод. Минус пять градусов мороза ждут нас на дне шахты глубиной всего десять — двенадцать метров. Переход от жары к холоду и обратно хотя и чувствителен, но не неприятен, а скорее любопытен.

Зимой в штольнях теплее, чем на поверхности, где в морозы, доходящие до сорока пяти — пятидесяти градусов, работы приостанавливаются. Зима здесь теплее, чем в Якутске (там морозы шестьдесят — шестьдесят два градуса), но климат более суров. Холодный воздух может затекать зимой в штольни, но это не сильно понижает в них температуру воздуха, и люди могут свободно работать под землей.

Те шахты, которые отрабатывались зимой и не были закрыты, для замеров не годятся: они настолько промерзли, что породы в них теперь холоднее естественных.

Мы с Шуговым идем не быстро, задерживаемся, пробивая шлямбуром шпуры и вставляя в них термометры. Карманы Шугова полны мхом и грубой желтой ватой, которыми он закрывает термометры сверху.

Нижняя часть штольни — как бы желоб, вырубленный на глубине полутора метров в трещиноватых глинистых сланцах (они называются здесь «плотик»). Породы сверху сильно рассланцованы и лежат почти вертикально, вздыбленные древними катастрофами Земли. Этот верхний слой очень метко называют «щеткой». «Щетка», кроме того, разрушена и полна мелкой плоской гальки и песка. «Щетка» насыщена льдом — темным, стекловидным и молочно-белым — и снегом.

Пройдя немного, мы в изумлении останавливаемся. Все штольни и рассечки внутри — как длинные, сверкающие, уходящие вдаль гроты. При свете наших свечей горят и мерцают громадные снежные цветы — кристаллы, гирлянды ажурных кружев, покрывающие стены и потолки вплоть до границы темного желоба. Он один остается черным, еще больше оттеняя живую, праздничную белизну снега.

— Перед красотой снимают шапки, — сказал Шугов, — но я боюсь замерзнуть.

Я укоризненно посмотрела на него.

Тысячи, миллионы снежных цветов на стенах. И каждый лепесток — громадные, до пяти сантиметров, снежинки. Они собраны в плотные пачки, и пачки без стеблей прикреплены к стенкам шахты, как тропические цветы к стволам деревьев. И все они — вплотную друг к другу, тесно-тесно, так что вся поверхность стенок над темным желобом днища — густая поросль растений неизвестных еще ученым белых цветов-бабочек; кажется, крылья их то сближаются, то раздвигаются, и эти мерцающие соцветия тихо шевелятся.

На цветах-бабочках дрожат тончайшие капли света, и чудится, что эти капли, переливаясь огнями, отрываются от снежных цветов и тихо слетают, слетают вниз…

Мы стояли долго. Налюбовались вволю. Сделали обычную свою работу — отобрали пробы льдистой породы, пробили шпуры в стенках и дне штольни и вложили термометры, оправленные в красивую золотистую латунь. За термометрами потом должен придти Шугов и снять показания.

Хотелось запомнить небывалую красоту этого подземного мира. И мы ходим из штольни в штольню по сказочным туннелям, пересекая небольшие, такие же светящиеся от наших фонарей залы. Потолок залов поддерживается естественными колоннами из мерзлого грунта — целиков, оставленных после выемки породы.

— Вот так опоры! — восхищается Шугов. — Об этом я, конечно, знал, они же очень выгодны, экономят деньги, но вижу я их впервые. Вот тут мерзлота служит хорошую службу проходчикам, не нужно креплений. Экономия денег, времени и места!

Подземный зал центральной шахты, куда сходятся все штольни, громаден. Потолок его поддерживается уже не целиками, а массивными клетками из крупных, тяжелых бревен.

Я спрашиваю Шугова, не был ли он в Тикси, там такие подземные залы вырубают в угле и высота их достигает двадцати метров. И своды держатся на целиках из мерзлой породы.

Такие подземелья можно устраивать и специально под склады. Кстати, они давно уже кое-где построены и хорошо работают. Для рыбы, овощей, мяса.

— Послушайте, — говорит Шугов, — я все еще под впечатлением тех штолен, откуда мы ушли. Особенно, какие под рекой. А не опасно это? Не может быть прорыва вод сверху, от реки? От таликов, подрусловых вод? Талики ведь насыщены водой, которая движется. А если протает перемычка, нет?

— Бывает, но очень редко. И сначала появится капеж, потом вода будет медленно просачиваться и стекать в отдельных местах штольни, и, конечно, это увидят.

Интересно еще такое: мерзлоту и воду некоторые ученые считают антагонистами. Считают потому, что там, где есть вода, от ее тепла уничтожается мерзлота, а где наступает с холодом мерзлота, пропадает вода. Мерзлота ее убивает.

— Очевидно, вода и мерзлота не антагонисты, а взаимоисключающие друг друга феномены, нет? Либо ты, либо я! Верно?

— А вот и нет. Это так кажется, я вам сейчас докажу. Антагонисты они до поры до времени, пока не сцепились накрепко вместе. Как только вода с грунтом соединяются и замерзают, получается крепчайший цемент. Крепость такого союза удивительна. На мерзлом грунте с низкой температурой можно строить, как на скале.

— Вот уж, действительно, от ненависти до любви — один шаг! То убивают друг друга, то соединяются навечно.

Я смеюсь:

— Увы, не навечно, только до таяния. С «потеплением» мерзлоты силы этого союза слабеют, большую нагрузку порода уже не выдерживает, а когда лед растает, сооружение может упасть.

Мы снова вышли в центральный зал. За ним были короткая штольня, шахта и выход в лето.

ТАНЦЕВАЛЬНЫЙ ЗАЛ

Мы уже привыкли, что избушки-гостиницы здесь всегда с единственной комнатой, и в ней пять — восемь человек, и все в разное время приезжают и уезжают, и каждый ведет себя так, будто он один. По ночам все истошно храпят. Сегодня за окном всю ночь скрежещет экскаватор.

Шугов приехал вместе с нами. Утром мы с ним вышли. В долине работали старатели. Широкая, разрытая от края и до края, она переполнена громоздящимися друг на друга отвалами вынутого грунта так, что ложа уже не видно. Много раз отводилась река в сторону — то мешала рыть канавы, то, наоборот, была нужна. И сейчас кое-где сочится вода, и снова уходит под отвал по какому-то своему, неизвестному нам пути или бежит оставшейся тонкой струйкой между отвалами по уклону долины.