Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 73)
Проплешина на Дашином затылке заросла, затянулась светло–русым, мягким волосяным подлеском. Теперь можно было обходиться без косынки. Лицо сразу удлинилось, отросшая челка падала на глаза, и ее пришлось зачесывать назад, у корней волос ясно обозначилась незакрашенная полоска.
— Позолота с меня слазит, — грустно сказала Даша, рассматривая себя в зеркало. — Марина, как ты думаешь — мне краситься или нет? — само собой вылетело, она и не заметила, что обратилась к матери на "ты".
Отношения с отцом наладились сами собой. Дочь словно перенеслась во времена палаток и байдарок и опять стала девочкой, для которой слово родителей — закон. Увидев на одной из фотографий в руках Виктора Игоревича гитару, она немедленно попросила спеть "нашу любимую". Виктор Игоревич вначале отнекивался, он не брал гитару в руки уже десять лет и забыл пресловутые пять аккордов, но, поймав укоризненный взгляд жены, смирился.
— Ну, что будем петь?
— Вспоминай, что я больше всего любила, — настаивала Даша смеясь.
И он вспомнил неуклюжее творение юных туристов — "Его по морде били чайником". "А у жирафа шею длинная…" — подпевала Марина. Замечательный был вечер.
Потом Виктор Игоревич, упреждая дальнейшие просьбы дочери о музыкальных вечерах, принес кассету "Песни нашего века". Оказывается, при содействии "Эха Москвы", "Радио ретро" и прочих на пленку записали любимые песни уважаемых бардов. Проект некоммерческий, все вырученные деньги идут на благотворительные цели.
— Как бы я тоже хотела петь, — сказала Даша. — И чтоб деньги шли на благотворительность. На бездомных, на вынужденных бомжей.
— Ты кого имеешь ввиду? — осторожно спросила Марина.
Дочь взглянула на нее испуганно, даже головой встряхнула, отгоняя от себя наваждение:
— Это я просто так…
С этого дня она слушала кассету с утра до вечера и даже подпевала ей. "Крылья сложили палатки, их кончен полет, крылья расправил искатель разлук самолет…" Эта любовь к туристской песне пугала Марину. Память возвращалась к дочери, это ясно, но вспоминала она кого‑то другого, не себя.
Но мир был в доме, прочный мир. К этому времени и в Сербии дела как‑то поправились. Так, мелочевка осталась. НАТО и полевые командиры Сербии не могут договориться, в какой последовательности будет осуществляться вывод войск сербов, ввод миротворческого контингента и прекращение бомбежек. Договорятся, куда им деться… Непонятно только, где, куда и как войдут в Косово наши миротворцы. Но вообще‑то она как‑то недосмотрела подробности всех этих важных событий, выздоровление дочери волновало ее гораздо больше, чем косовские албанцы.
Даше разрешили прогулки, и гулять она ходила с Антоном. Варя ерничала, рассказывая о своем женихе: " Мой верный рыцарь". Ничего смешного в этом Даша не находила. Именно верным рыцарем он и был. Правда переигрывал иногда. Видимо, излишняя восторженность была свойством его натуры. А может, он просто пытался таким образом поднять Дашин жизненный тонус? При слове "любовь" он совершенно заходился, глупел на глазах и лепил эпитеты про "пряный весенний воздух, роскошь голубого неба, упоение счастьем и светлые надежды на будущее". При этом "светлые надежды" он никак не конкретизировал, ни семьи, ни дома, ни быта, только вечная прогулка под персидскими сиренями. С поцелуями не лез, это он в первый раз осмелел, а потом заклинило, рыцарь…
Хотя вообще‑то, если честно, она не прочь… Откуда эта смешная фраза — " Баркис не прочь…"? Да из "Дэвида Копперфильда". Извозчик Баркис, желая предложить руку и сердце, просит маленького Дэвида передать его няньке Пегготи, что "Баркис не прочь…" Конечно, Антон ничего про Баркиса не помнил, но на имя Дэвид Копперфильд отреагировал правильно. То есть вспомнил не того, который морочит публике голову, летая под куполом цирка (какая все‑таки наглость — взять подобный псевдоним!), а героя Диккенсовского романа.
И вообще, он совсем не дурак, как говорила Варя. Можно даже сказать — умница, холодильиками торгует, правда, не любит об этом говорить. И правильно. Что умный человек может сказать про холодильник? Но кажется, холодильники были раньше. Сейчас он перепродает нефть. Да хоть воздух! Главное, он добрый. А есть ли у него чувство юмора? Фридман считал отсутствие чувства юмора чуть ли не главным недостатком мужчины. Но улыбается Антон хорошо. Даша смотрела искоса на его упрямый, прямо‑таки римский подбородок и думала, почему таким подбородком снабдили столь сентиментальную особь? И еще думала, а не влюбилась ли она?
Однажды вечером Антон пригласил Дашу "навестить его одинокое жилье". Даша отказывалась категорически — она не предупредила домашних, это во–первых, уже поздно, во- вторых, и потом это вообще невозможно, куда это она вдруг поедет на ночь глядя?
— Но ты же ездила раньше.
— Я этого не помню.
— И не надо. Начнем все с чистого листа.
— Начинай прямо здесь. Я не могу ездить в городском транспорте. У меня голова разболится.
— Да у меня машина за углом на стоянке. А Марине мы позвоним. Темнеет сейчас поздно, я привезу тебя домой засветло. Мы так давно не были одни, совсем одни… Просто попьем кофе. Ну не буду я тебя насиловать, обещаю.
Последняя фраза решила дело. Понятное дело, он шутил. Ведь не насиловал же он Варю в самом деле, размышляла она в машине. Но не мешало бы сообразить, как повела бы себя в подобной ситуации ее копия. А никак не повела бы! Такой ситуации просто не могло быть. Варя прогнала бы Антона в первый же вечер. Так что она, Даша, может считать, что поездка к Антону ее личная инициатива, а потому и ответственность за все нести ей одной.
Как красива Москва в первые летние дни, когда зелень еще чиста, свежа, а газоны пестрят цветами. Правда, в центре город теперь хорош в любое время года. Даша хорошо помнила, как угнетала ее паутина замшелых, угрюмых в своей бедности переулков. Линялые, уродливые особнячки–старички выстроились вдоль проезжей части, как солдаты, забывшие строй, они подпирали друг друга плечами, не давая соседу завалиться на бок. Особнячков старались не замечать, и только надеялись, что эту рухлядь когда‑нибудь снесут, а на освободившееся место поставят крепкого панельного современника в восемнадцать этажей. Если этот сборный красавец и не будет вписываться с городской пейзаж, то хоть надежен будет и вместителен. И вдруг эти особнячки отмыли, заштопали, подкрасили, вставили новые рамы… А Москва, оказывается, разноцветный, веселый и соразмерный город. А все эти старинные здания — жемчужины, право слово.
Антонова однокомнатная размещалась на десятом этаже очень ладного коммерческого дома, даже консьержка была. Как только они переступили порог квартиры, Антон не слово ни говоря, плотно обнял Дашу сзади и замер, уткнувшись лицом в ее затылок. При этом он слегка закинул ее назад. Стоять в таком положении было неудобно, и она попыталась освободиться. Даша хотела только развернуться, в конце концов, люди целуются стоя лицом друг к другу, но он просто оттолкнул ее от себя и быстро прошел в комнату.
— Должна же я осмотреться, — беспомощно крикнула Даша ему вслед.
— Не насмотрелась еще? — буркнул он сквозь зубы.
В этой квартире ей нельзя удивляться и задавать вопросы. Интересно, сколько раз Варя была здесь? Комната была огромной и напоминала скорее не жилье, а рабочий кабинет: голые стены, породистый письменный стол, компьютер, тумбочки на колесах. Широкие красные кресла оживляли в памяти какие‑то американские, ганстеровские сюжеты, и даже кровать в алькове выглядела казенной.
— Ну что ты так сморишь? Жилье клерка… так ты, кажется, говорила. Можешь переделать здесь все по своему усмотрению.
— А почему клерк не может позволить себе живопись?
— Потому что клерк разбирается только в настенных календарях.
По его раздраженному тону Даша поняла, что это тоже Варина цитата. И вообще почему‑то он раздражается. Или нервничает? Как‑то в этом доме их отношения сразу пошли не туда.
— Ты кофе обещал.
— Да, да, конечно, — и скрылся на кухне.
Книжных шкафов нет, подумала Даша, одни журналы. Однако что‑то он читает?.. На тумбочке под стопкой детективов и ярких проспектов, рекламирующих электропечи, стиральные машины, какую‑то мелочь типа фенов и тренажеров обнаружились большие, сделанные в сдержанной цветовой гамме фотографии. По подиуму навстречу Даше шли решительные молодые люди с насупленными лицами, все в шляпах, взгляд исподлобья, левая рука в кармане. Даша готова была отложить фотографии, меньше всего ее интересовал сейчас показ мод. Но тут она с удивлением узнала в крайней фигуре Антона. Бежевое свободное пальто, мягкие брюки гармошкой, вид весьма элегантный. На другой фотографии Антон обитал в одиночестве, голова чуть повернута, рука непринужденно сжимает трость. Лорд, да и только.
— Я тебя здесь с трудом узнала. Красавчик!
Он слегка встряхнул поднос, ложечки болезненно звякнули о блюдца. Право, он готов был бросить поднос с чашками на пол, чтобы успеть вырвать из ее рук пачку фотографий. Не бросил, аккуратно поставил кофе на стол.
— Положи на место!
Даша покорно спрятала фотографии под проспекты.
— А что ты злишься?
— Я и не думаю злиться.
— Почему же ты не хочешь показать мне эти фотографии? Ты участвуешь в показе мод? — Даша тоже начала заводиться, поэтому вопрос нее прозвучал насмешливо, мол, нашел себе женское занятие.