Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 72)

Даша слушала старушку, закрыв глаза. Потом сказала негромко:

— Ба, расскажи мне про столовую… про фабрику–кухню на твоем заводе.

— На каком заводе? — опешила старушка.

— Ну там… где алюминий производили. На фабрике–кухне было чисто и все залито солнцем. Ты мне в детстве рассказывала.

— А… вспомнила, — Наталья Мироновна достала платок и долго сморкалась, потом взяла Дашину руку и поцеловала ее в ладонь. Я знала, что ты вспомнишь, но как странно, что именно это. Ты же там не была никогда. Я сама тогда была еще девочкой.

— Расскажи…

— А что рассказывать‑то? Там были высокие стеклянные стены, зал огромный, а внутри блестящий металлический круг, — лицо у старушки разгладилось, помолодело, — и по этому кругу движутся блюда, еда, то есть.

— Как у Замятина, — пошептала Даша.

— Какого еще Замятина? Ты мне голову‑то не морочь.

— Это писатель такой, ба, — тихо засмеялась Даша.

— А дальше посудомоечная машина. Красавица! Ячеечки… можешь в них сам поставить использованную тарелку. Ячейки движутся к корыту с содовым раствором. Девушки в белых халатах, все красавицы, мытую посуду вынимают и стопочкой складывают Все очень нарядно и гигиенично.

— Знаешь, баб, я у тебя из кармана пальто деньги взяла. Очень мороженого захотелось. Я выздоровлю и отдам.

— Ах ты, хорошая моя… Отдам, да будет тебе. Вспомнила, значит. А кто тебя по голове ударил тоже вспомнила?

— Нет, ба, я только из детства кое‑что помню.

— Ну и ладно. Пока и этого достаточно. Дай я тебя поцелую.

Наталья Мироновна направилась к дочери, надо же ей сообщить радостную весть, но у закрытой двери задержалась. Зачем их будить? Можно и до утра погодить. Она явно длила удовольствие, гордясь, что подробности именно ее заводской жизни вернули внучку на путь сознания.

А Даша перевела дух и неожиданно для себя перекрестилась. Ну вот, главное дело она сделала, телеграмма отцу отправлена. И ничего лишнего. Жива, здорова. Хорошо было бы еще попросить отца сообщить адрес. Но куда он будет его сообщать? Как, куда? Москва, Главпочтамт, до востребования… Но об этом сейчас поздно думать. Все равно бы у нее на такой длинный текст денег бы хватило. А позвонить в Пригов переулок хватило. И в институт удалось позвонить. Она в академическом отпуске, и все дела!

А какая славная старуха, эта Наталья Мироновна. Как замечательно, что Варе пришло в голову рассказать про ее алюминиевый завод. Вот и влезла она в доверие к Соткиным. Но как противно вести двойную игру. Ладно, дайте срок, и все встанет на свои места.

И первый раз с тех пор, как отец уехал и оставил ее одну в ставшей вдруг чужой и непонятной Москве, у нее появилось чувство покоя и обретенного вдруг дома.

7

А потом появился Он. Его приходу предшествовал длинный, рваный разговор в коридоре, который Даша толком не расслышала, но поняла, что дело касается ее и некого гостя, которого она, скорее всего, не захочет видеть. Даша ожидала сообщения от Марины, мол, сегодня придет такой‑то или такая‑то. Все Соткины играли в игру, разговаривая с дочерью так, словно она все помнила. Однако на этот раз ни о каком визите сказано не было, а вечером того же дня, когда Даша вздремнула под бормот телевизора, а потом внезапно и тяжело пробудилась, она увидела склоненное с выражением участия незнакомое мужское лицо. Она вжалась в подушку и, ничего не соображая со сна, испуганно прошептала одними губами:

— Ты кто?

Незнакомец отшатнулся с резвостью марионетки, лицо его смяла секундная судорога, а около резко очерченных губ ясно обозначился короткий, неровный шрам. Услужливая память выудила из прежних разговоров имя и, не раздумывая, стоит ли его обнародовать или лучше повременить, Даша вполне внятно произнесла:

— Антон…

Реакция его была неожиданной. Он разом обмяк, уткнулся головой в Дашин живот, потом ощупью отыскал ее руку и, что называется, покрыл поцелуями.

— Да подожди ты, — беспомощно прошептала Даша. — Дай я посмотрю на тебя.

Он оставил в покое Дашину руку и выпрямился на стуле, словно позировал перед объективом, смотри, дорогая, вот он я — весь твой. Пауза затягивалась. Не выдержав ее пристального взгляда и напряженности, заполнившей комнату, как дым, он вскочил и отошел к окну.

Высокий, прямой, как линейка. Почему Варя не сказала, что он такой длинный. Глаза, как чистая вода в стекле, красивые, и очень мужские скулы, кожа на них так туго натянута, что казалось, тронь подбородок пальцем, и он загудит, как африканский барабан. Что же о нем еще рассказывала Варя? Брошенный жених… батюшки мои. Ну еще, еще… Квартиру купил, чем‑то там торговал вполне успешно.

Накаленная до предела атмосфера требовала разряжения. Даша явно не собиралась это делать, но Антон сам вернулся в сидячее положение, сцепил руки перед грудью, хрустнул суставами и заговорил. Ему не нужен был разбег, он сразу нашел нужную тональность, речь его была страстной, и в то же время чувствовалось, что он настороже, а потому при неблагоприятных обстоятельствах сможет в любом месте поставить точку или, в зависимости от нужды, восклицательный знак.

— Родная моя, драгоценная! Когда я узнал, что с тобой приключилось, я голову потерял. Думал, просто сойду с ума. Я прибежал в первый же день, но Марина Петровна меня не пустила. Сейчас без конца слышишь всякие ужасы — того убили, этого продали в рабство. Но всегда кажется, что этого не может случиться с тобой или с твоими близкими, — он откашлялся, ожидая ее реакции, но Даша молчала, а потому продолжил с прежним пылом. — Мы плохо расстались. Согласен, виноват я, пусть. Но это потому, что я слишком тебя люблю.

— Нельзя любить слишком, — в голосе Даши прозвучала обида.

Это была отрыжка трудных бесед с Вадимом, отзвук старых обид, но Антон понял эту фразу буквально и решил, что она развязывает ему руки. Он явно осмелел, даже как‑то приосанился, и после короткого колебания поцеловал Дашу на этот раз уже в губы. Поцеловал, словно клюнул, коснулся губ и тут же отшатнулся с испугом на лице — а не слишком ли он осмелел? Все произошло так быстро, что Даша ничему не успела воспрепятствовать, а покраснела, как дура, и отвернулась к стене.

Антон не собирался сдавать с трудом добытые позиции, он опять овладел Дашиной рукой и, засучив рукав пижамы, стал целовать ямку на сгибе. Это было щекотно, но приятно, и хоть она приказывала себе строго — веди себя соответственно сценарию, пошли этого Антона подальше — вырывать у него руку совсем не хотелось.

— А розы? — спросила она тоном строгого отца из рекламы.

Он засмеялся счастливо, нырнул под диван. Букет у него, оказывается, лежал на полу. Это были бледно–желтые хризантемы, мелкие, пушистые, они пахли хвоей и здоровьем. Антон не отдал их Даше, а с ловкостью фокусника стал выхватывать стебли из целлофанового, золотой лентой схваченного плена, и укладывать вокруг ее головы.

— Прекрати! Я как Христова невеста в гробу.

Вслед за Дашей он тоже начал смеяться, потом попытался поцеловать розовый шрам на ее лбу, на этот раз она защищалась, и, когда в комнату заглянула Марина, отношения молодых людей можно было обозначить словом "дурачатся". Вот уж чего не делала ее дочь весь последний год!

— Ухожу, Марина Петровна, ухожу, — заторопился Антон. — Я все понимаю. Вареньку нельзя утомлять. Главное, что она меня вспомнила. Вспомнила все лучшее, что у нас было. Я приду завтра в это же время. Счастье‑то какое! — он подпрыгнул по–мальчишески, воздев руки. Даше показалось, что он коснулся потолка.

— Ты не находишь, что Варя очень изменилась? — шепотом спросила Марина в коридоре.

— Не нахожу, — засмеялся он счастливо. — Просто в Вареньке ожило все лучшее, что свойственно ее натуре.

"Её натуре свойственно выставить тебя за дверь, бедный мальчик", — подумала Марина, оставшись одна.

Он пришел завтра и послезавтра. С этого времени и началось активное Дашино выздоровление. Она с явным удовольствием вспоминала свою жизнь, в этом ей помогала вся семья. Дочь требовала обновления забытых историй из дачного детства, с упоением рассматривала семейные альбомы, тыча пальцем в лица, спрашивала : "А это кто?", и тут же соглашалась, конечно, тетя Вероника, как я позабыла, а это ее дети, а это мы с папой в байдарочном походе. Да, да, я не умела тогда плавать. Ах, умела? Ну разумеется умела, просто вода была очень холодная… все‑таки Карелия… Ну, конечно, Кольский, как я забыла, память моя дырявая, Мы же не были в Карелии.

Родители переглядывались, как много она путает, но Марина с легкостью находила объяснение. Антон, сам того не ведая, подсказал ключ к разгадке Вариных блужданий в потемках памяти. Она вспоминает только хорошее, то, что вызывает положительные эмоции, а до плохого еще время не дошло. Поэтому стоит повременить с некоторыми вопросами. "Пока моя дочь, как бы выразиться помягче, неполноценна — говорила себе Марина, — она без тени. А может, так лучше, и следует сделать так, чтоб до плохого вообще время не дошло? Такой ее легче любить".

Марина уже знала, что на ее дочь напали в сквере на углу проспекта. По телефону она связалась со спасителями, милейшей парой археологов. Потом они с мужем ездили к ним с цветами и шампанским. Археологи описали сцену нападения во всех подробностях, но как очутилась Варя в этом месте Москвы и что связывало ее с бандитами, объяснить, разумеется, не могли.