Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 75)

Антон потерял дар речи.

— Но почему?

— Потому что ты человек не моего круга.

— Что за чушь ты несешь? Ты дворянка, я — крепостной, так, что ли?

— Не совсем так, но рядом. У тебя психология крепостного. Ты не яппи.

Антон уже знал это словечко, конечно, знал, что термин этот был от него так же далек, как бетманы и шварценегеры. Поэтому он не стал заводиться с оборота, а решил изучить этот вопрос досконально.

Объясним читателям суть проблемы. Яппи — это аббревиатура слов "young urban professionals" и мечта московских барышень. Это — работоголики, делающие деньги, молодые городские дельцы западных кланов. Они безукоризненны — прекрасны, образованы, независимы и хорошо одеты. У них есть в жизни все, а если не хватает чего‑то, так это времени, потому что время — деньги в прямом смысле этого слова. Проспал с утречка важный звонок — потерял миллион, не отследил сообщение по факсу, судьба заначила у тебя еще пятьсот, какой‑то болван не дозвонился до автоответчика, занято, вишь, было, и все сделки прошлой недели псу под хвост. А потому они, эти самые яппи, всю жизнь начеку, в обнимку с телефонной трубкой.

Через неделю Антон вернулся к этому разговору.

— Согласен, пока я не яппи, но я могу им стать.

— Не можешь. Ты носишь тройку и хорошие часы, у тебя хватает ума не носить на пальце перстень, но любой конкретный пацан с барабаном больше яппи, чем ты. У тебя нет главного — мозгов и уверенности в себе.

Обидно? Ужасно, но Антон не сдавал позиций, в запальчивости чего не наговоришь.

— Если бы я был яппи, — продолжал он упорствовать, — мы бы вообще не виделись. У меня на тебя просто не было бы времени.

— Меня это устраивает.

— А любовь?

— Ты опять про любовь… Я тут у Даля справилась. Думаю, какая странная фамилия — Румегов. Ну, и нырнула в толковый словарь. Знаешь, что такое — румега? А ведь имя в жизни человека очень много значит.

— У меня хорошее имя.

— Румега — это мякина. Там еще были слова — "обивки и охвостья".

— Соткина лучше? — скривился Антон. Сколько можно терпеть оскорбления?

— Да, Соткина лучше. Соткина — это соты, пчелы, это вечное движение. Как пишет Петрушевская — с ведрами туда–сюда. Я и есть пчела с ведрами. Я эти ведра не сама таскаю, да. Но зато всегда найду, кто их за меня будет наполнять и таскать. А румега — это корм скоту. Не пчелам, а скоту!

Они поссорились, крупно. Варя перестала у него бывать, а Антон забыл номер ее телефона. Жил, как на вулкане, внутри все время что‑то гудело, рвалось наружу. Когда совсем стало невмоготу, не выдержал — позвонил. Варя приняла его как ни в чем не бывало. И опять приятельствовали, а ночью редкий секс, как нужду справить. Справили, уснули, разбежались.

А гнездо вить, а птенцов выводить? Хоть вой! Антон решил бороться за эту женщину. Да, у него нет уверенности в себе. Но она поможет ему обрести эту уверенность. И потом, черт побери, ему с ней спокойно. Несмотря на все оскорбления, он с ней защищен. Варя каким‑то образом гасила в нем тоску по родному дому, вмещая в себе и родителя, которого все уважают, и дачу на берегу Оки с огромными соснами, и альпийскую горку с цветником. гордостью маменьки, и необычайно крупную, пахучую малину у забора в тенистом углу их сада. Варя называла его провинциальные воспоминания "грезы на диване". Может и так, в каждом русском сидит Обломов. Конечно, Варины выкрики оскорбительны, но они побуждали его к действию.

Как‑то она обронила фразочку:

— Ты все в жизни сделал чужими руками. (Ей можно, а ему почему‑то нельзя, так и вспыхнул Антон). Твоя главная задача — стать самим собой. И на полную катушку использовать то, что дала тебе природа.

— А что она мне дала?

Антон думал, что Варя начнет перечислять какие‑то еще не перечеркнутые ей черты характера, не совсем же он безнадежен, но она окинула его критическим взглядом и четко сказала:

— Рост, походка и смазливое лицо. У тебя свежий рот, ясный взгляд, на тебе хорошо сидит одежда.

Он криво усмехнулся.

— В альфонсы, что ли идти?

— Это твое право, но я не об этом. Из тебя получилась бы отличная фотомодель. Я тебя вижу на подиуме. Красиво. И перспективно. Мода объединяет нас на рубеже веков.

— Господи, какая пошлость.

— Если ты будешь делать то, что умеешь и любишь, может быть в тебе расцветут еще какие‑нибудь таланты. Это я тебе по дружбе говорю. Ты дышишь сквозь вату. Слава нам — стремительным, и горе им — нерасторопным!

— Это еще что?

— А это, батенька, лозунг древних викингов.

Хоть и странной, почти дикой, была высказанная Варей мысль, она пустила ростки. Как‑то все совпало, объявление в газете о двухмесячных курсах само попало на глаза. Сходил, посмотрел, как вышагивают по подиуму безучастные нимфы и мрачные молодцы. Понравилось. Ну и быть тому. Записался на курсы.

Но Варя не успела порадоваться его первым успехам, потому что вдруг резко порвала их отношения. Он не отчаялся, не в первый раз, и аккуратно, раз в неделю звонил ей домой, но она не подходила к телефону. А потом Марина сообщила, что дочь ушла из дому:

— Она плохо ушла, со скандалом. Все у нас, Антончик, плохо. Виктор Игоревич заболел. Очень серьезно, между прочим. И не без Вариного участия. Она оскорбила, унизила отца. А ты знал, что Варька уволилась из банка? Я места себе не нахожу. В мире все так тревожно. Антон, как ты относишься к Примакову?

— Все о–кэй, Марина Петровна. Примаков мне друг и брат, под одним парусом будем плыть дальше.

— Мне не до шуток. Я серьезно. Коммунисты считают его своим.

— Да какие сейчас коммунисты? Коммунисты, Марина Петровна, давно перевелись. Этих заединщиков объединяет не идея, а инстинкт выживания. Где сейчас Варя живет? Вы не знаете ее телефон?

— Не знаю. Эти заединщики очень опасны. Я совершенно не понимаю ситуации. И это новое понятие в политике — "семья". Неужели нас всех дурят? Через полгода выборы. Может быть, нас всех уже вычеркнули? Мы только прах под ногами. Я буквально не сплю по ночам.

— А вы спите, Марина Петровна. Мы не прах, мы корм скоту. А Виктор Игоревич поправится. И на "семью" наплюйте. У нас есть две семьи, две священные коровы — семья Ельциных и семья Пугачевых. Первых ругают потому, что модно, вторую семью не трогают, потому что не смеют. Но главы семей — и Ельцин, и Пугачева, мастера шоу–бизнеса. Они заслуживают славы.

— Ты все шутишь.

Поговорили…

А потом появилась Варя — после болезни, другая, чужая, но не менее прекрасная. Она не задавала никаких вопросов. Более того, она словно забыла о своих оскорблениях и странных советах. От прежней Вари осталась только чуть язвительная, намеком, усмешка, она по–прежнему готова была над ним издеваться. Но не издевалась, медлила. В ее словаре появилось слово любовь. И как‑то незаметно все, что было его недостатком, превратилось в достоинство. Антон пугался, ждал подвоха, смотрел испытующе — дурит она его или нет? А она продолжала низать слова на гнилую нить — ты нежный, красивый, умный, только слишком серьезно относишься к себе самому, здесь тебе отказывает чувство юмора.

Ну и что ему теперь делать, если заявление об уходе из фирмы он уже написал, но положить его на стол начальству духа не хватает, потому что большая мода, которая объединяет народы на рубеже веков, хоть и согласна принять его в свои объятия, не гарантирует при этом ни твердой зарплаты, ни постоянной занятости.

9

Сколько раз за свою бессобытийную жизнь Лидия Кондратьевна слышала этот упрек: "Хорошо тебе. Ты богатая. Ты спокойно живешь и жизни не знаешь". Ты не знаешь, а мы знаем, потому что у одной — муж алкоголик, у другой — сын афганец и инвалид, у третьей отец с туберкулезом, а у четвертой какая‑то сволочь украла кошелек с полной получкой. А ты кто? Бабочка–однодневка, сосуд недолитый. У тебя все люди хорошие, мир прекрасен и никто ни в чем не виноват".

Было время, когда Лидия Кондратьевна искала ответа на мучивший ее вопрос в хороших книгах, но авторы хороших книг тоже смотрели на нее с укоризной, потому что любили и ценили других героев — отверженных, злобных, несчастных, а уж негодяев и вовсе лелеяли. Почему, спросите? Негодяи и непорядочные с жизнью боролись, а потому видели ее изнанку. А она, Лидия–благополучная, только плывет по жизни, радуясь окрестным пейзажам.

Здесь уж ничего не поделаешь. Зачастую люди мыслят именно так. Только тот знает жизнь, кто уже валялся пьяный в канаве и пережил все возможные унижения, кто был бит, да так, чтоб исковеркали внутренности — почки или селезенку, а уж совсем полноценен в понимании жизни тот, кто ночевал на нарах в тухлой камере на сорок человек, кого насиловали или кто сам насиловал… ну, и так далее. Отрицательный опыт больше тянет на вселенских весах, потому что носитель этого опыта заглянул в бездну. А у обывателя какая бездна?

Но ведь и сытый опыт, тоже опыт. И человек может прожить отпущенный ему срок, иногда немалый, в полном внешнем благополучии и так и умереть " не зная жизни". Так? Нет, не так. Потому что у каждого свой крест и свой ад.

Адом Лидии Кондратьевны была ее тетка Клавдия Захаровна, особа вздорная, странная, а под конец жизни, совершенно выжившая из ума. Но Лидия, по скромности, вовсе не считала тетку адом, мол, обычное дело. Вот если бы она любила тетку, когда, конечно, тогда — слезами обольюсь. А без любви страдать, вроде бы это и не страдание. Клавдия Захаровна занимает в нашем повествовании небольшое, но, как окажется, важное место, поэтому стоит рассказать о ней поподробнее.