Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 62)

Она неожиданно сильно обхватила Дашины плечи, прижалась щекой к щеке, замерла на мгновение, потом горячо дунула в затылок и прошептала ласково, обращаясь, может быть, к Даше, но, скорее всего, к себе самой: "Не дрейфь".

Провожать до машины запретила — зачем рвать душу? Так и сказала — "рвать душу", и, хотя слова эти были явно не из ее лексикона, на этот раз они прозвучали вполне правдиво и убедительно.

Грустно, ах, как грустно, как томительно и пусто. Как она сказала? Готовь паспорт, я тебя вызову. А ведь это — решение проблемы. Отец пересидит бурю в Калужских снегах, а она — в Альпах. Смешно! Это же смешно и весело. Учеба подождет. Сейчас получить академический отпуск не проблема. Тем более, если она объяснит все, как есть. Варе можно верить, она слов на ветер не бросает. И вообще, что ни есть, все к лучшему.

Теперь самое время посмотреть подарки. Брюки, юбка, кофты, косметика… На дне сумки лежал плотный бумажный пакет, а в нем маленькая лаковая шкатулка из Палеха. На крышке среди заснеженных елок стояла Снегурочка, глаза васильковые, личико чистенькое, конфетная девичья стыдливость и невыразительный характер. Около узких, чуть выступающих из‑под шубки стоп, нахальный заяц изогнулся в прыжке. "Это не подарок, — подумала Даша, — это память, мелкая пластика". Эфемерная, невесомая Снегурочка, кажется, дунешь, и она улетит, была знаковой фигурой детства, когда семья казалась нерушимой и вечной, как луна в небе, и пахло хвоей, мандаринами и надежностью. И особая радость взрослых — ты счастлива? И мы все, вся семья, причастны к твоему счастью. Куда все делось, почему обратилось в прах?

В шкатулке лежало колечко с сердоликом, золотая старинная цепочка с крестиком, какие‑то бусины и маленькая керамическая картинка, на которой были изображены Кижи. Еще в пакете были фотографии. Это, наверное, Марина. Умница, Варя, принесла, как и обещала. Печальная женщина… Вот здесь она явно делает попытку улыбнуться, и не получается. Виной тому скорбные складочки у рта. А фотографии отца нет. Не пожелала Варя рассекретить Виктора Игоревича. Марину мы поставим на полку, а все эти вещички надо положить рядом с паспортом. Варя вернется и получит назад свое добро.

Все, хватит играть в затворницу! Сегодня она начинает новую жизнь. А в новой жизни надо хотя бы поесть по–человечески. Сколько дней человек может обходиться без свежего хлеба?

Из подаренной Варей одежды особых слов заслуживало короткое, на вид бархатное, на ощупь кожаное пальто. Цвет — оливковый. Правда, при вечернем освещении не сразу поймешь, какой у него цвет. Сидит, как влитое.

Даша сунула в карман деньги и отправилась за едой. Час был поздний. Все большие магазины были закрыты, но в конце сквера, на углу Пригова сиял огнями беленький магазинчик нового раскроя, который все по старой памяти называли "стекляшка". Там торговали всем, что твоя голодная душенька пожелает. Хлеб там был всегда "еще теплый", ветчина — свежайшая. Заодно Даша купила помидор, корейской моркови, сдобного импортного печенья и мороженого. Сейчас она устроит себе пир.

На выходе из стекляшки Даша столкнулась с парой, мужчиной средних лет в черном берете, наверное лысину прикрывает, и женщиной, тоже в берете, но в белом. Они весело переговаривались, очевидно у них было очень хорошее настроение, потому что и Даше достались их улыбки.

В замечательном настроении и с глупой улыбкой на лице — отзвуком чужой радости, Даша пересекла улицу, обогнула неудобно припаркованную машину. Назад она решила идти через сквер. А чего боятся‑то? Весь их скверик просматривается насквозь. Раскисшая от талых вод, но вполне проходимая тропинка увлекла ее в колеблющуюся тень деревьев. Даша порылась в пакете, с трудом разорвала целлофановый столбик, в котором было упрятано печенье. С изюмом… и еще с орехами. Вкусно! Она была так уверена в благосклонности к ней судьбы, что даже отлепившаяся от дерева мужская фигура ее не напугала. Высокий, в длинном в темном, длинном до пят пальто, может, просто к стволу прислонился, может, прятался. Он вступил в полосу света и совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки возникло знакомое, приятное лицо с генетическими признаками палача.

Даша не собиралась звать на помощь, да и некому было помогать в этом пустынном месте. Крик — дурнотный, истошный, сиренный вырвался сам собой. Это был не страх, а возведенное в степень чувство брезгливости, когда по телу — мыши, тараканы или чужие руки. О–о–о!

Ноги не слушались, как в дурном сне. Ей казалось, что она бежит вечность, а всего‑то и удалось, что добежать до неудобно припаркованной машины. Боковым зрением она видела, как из стекляшки вышла веселая пара и замерла, вглядываясь в темноту сквера, а потом мужчина стремительно кинулся на ее крик. Сзади лязгнула дверца, цепкая рука схватила за рукав пальто. Она рванулась, кого‑то лягнула ногой, и сделала это, очевидно, ловко, потому что в ответ последовала смачная мужская брань. И тут же короткий удар по затылку… Темнота обрушилась на Дашу с грохотом, и этот грохот отозвался непереносимой болью во всем теле. Последней мыслью было — так и не поела перед смертью по–человечески.

Часть вторая

1

Соткин Виктор Игоревич в молодости был красавцем, туристом и подающим надежды физиком. Можно написать иначе, сначала физик с надеждами, потом красавец и турист. Но от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Эта равнозначность слагаемых и сыграла в его жизни роковую роль. Надежды не оправдались, звезду с неба Виктор Игоревич не схватил.

Но это понимали только избранные. Для обывателя он был весьма уважаемый муж, доктор наук, начальник лаборатории, лауреат премий и автор множества статей. Но что об этом говорить? Сейчас и удачники и неудачники — все в дерьме.

На Марине он был женат третьим браком. О первой женитьбе и сказать нечего. Виктору Игоревичу было девятнадцать лет. Тогда все женщины для него были на одно лицо, и он всех любил. Вместе прожили двадцать пять дней, копейка в копейку, и разбежались тут же, забыв о существовании друг друга.

Второй брак был более длительным. Развелись по обоюдному согласию, хотя друзья говорили, что он жену бросил. Не знали они Ирину, она была не из тех, кого бросают. Женщина она была язвительная, разумом быстра и при этом необычайно ленива. В отсутствие мужа Ирина целыми днями валялась на диване с детективом в руках, а за час до прихода мужа занимала вертикальное положение и начинала стремительно наводить порядок в доме. И вот супруг появляется, в квартире формальная чистота, а на плите аппетитно булькает в кастрюле какое‑то варево. Все как в лучших домах!

Но Ирина не учла, что физик–теоретик может позволить себе не отсиживать в институте от сих до сих. Виктор взял манеру являться домой в неурочное время. Заваленная грязной посудой раковина и дикий беспорядок в комнатах, словно после обыска, приводил хозяина дома в состояние прострации. Он не мог сесть работать, а потому начинал ругаться с женой и разгребать эти авгиевы конюшни. А тут еще случилось… В общем, Ирина его застала… был страшный скандал, и она вернулась к своему прежнему мужу.

Марине он достался уже с гипертонией, битый жизнью, половина волос на голове осталась на чьих‑то подушках. А… что об этом говорить. Было время…

Кандидатскую он защитил играючи. Впрочем, кандидатская — это только пропуск в науку, это сообщение высокой комиссии, что ты разобрался в данной конкретной теме и теперь претендуешь заниматься физикой самостоятельно. И он приступил к этому, засучив рукава. Порукой успеха была уверенность не только в себе самом, но и во всем клане физиков. "Что‑то лирики в загоне, что‑то физики в почете"… А как же? Именно физики творят историю, они самые–самые, они аристократы духа и авантюристы, эдакие мушкетеры короля!

И только много позднее пришло осмысление. Общество наградило физиков лавровыми венками и дало первые ряды в партере не за красивые глаза и высокий ум, и не за гуманную идею прогресса, проводником которого они себя мнили, а за то, что все они — чванливые теоретики и неутомимые экспериментаторы, были всего лишь солдатами невидимого фронта, воинами экстракласса огромной Советской Армии, готовой воевать со всем миром. Не лирики тогда были нужны, а ракеты, ракеты и еще раз ракеты (как в нашем сознании завязла эта ленинская триада: это, это и еще раз это!). А без физики какое же вооружение?

Но тогда об этом не думалось. Избранники, они были приобщены к тайне мироздания, они умели видеть особую красоту в коряво написанной формуле и в изгибистой кривой, они часами, сутками могли взахлеб говорить об электронном спектре твердых тел, или про сверхтекучесть, или про гармонию низких температур, и жены уходили на цыпочках, закрывали плотно дверь и шептали благоговейно: работают…

При этом широкость во взглядах необычайная, стиль в одежде самый демократический: джинсы, свитерок–самовяз, куртка, которую носили три, пять сезонов. Светило физики академик Леонтович вообще ходил читать лекции в подшитых валенках, и модники от науки, бывали и у них, у небожителей, слабости, умудрялись доставать изъеденные молью пимы и щеголять в них в институтских коридорах.

Еще не были забыты сталинские времена, когда все иностранные научные журналы были украшены грифом "секретно" и были доступны только избранным. А в благое время оттепели можно было пойти в Ленинку и заказать любой иностранный журнал по дисциплине — читай–не хочу! И они читали, и не только научную литературу. Книжный голод рождает инстинктивное желание его утолить. "Мастер и Маргарита" — первая часть опубликована в декабрьском номере "Москвы" 65 года, а вторая уже в следующем — 66–м. Ради второй части романа платали за всю годовую подписку. Но кто тогда считал деньги? Они‑то как раз были, товара не было. А здесь появился такой "товар"! Еще, конечно, толстые журналы, "Новый мир" — певец призрачной свободы. Всё читали и Платонова, и Солженицына, но истинным любителем научной братии были братья Стругацкие, которые заманивали сюжетом, и при этом решали глобальные задачи мироздания и гуманизма.