Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 63)

Все это верхушка айсберга, но был еще и самиздат. Молодым не объяснишь, как доставали тогда книги. Магазинные полки были пусты, нужное, вожделенное покупали из‑под полы, переплачивая втрое. А самиздат по блату не купишь, его распространяли только среди своих. Хотя и свои могли настучать. Ведь подумать только — чтение книг имело опасный, подпольный характер, и самый средний человек, эдакая мышь серая, уже мог ощущать себя героем. И ощущали…

В понятие самиздата входили не только отпечатанные на машинке тексты и фотографии страниц, но изданные за границей журналы, "Континент" или "Эхо", и компактные маленькие книжечки, которые привозили из‑за бугра. Тут тебе и "Лолита", и Лимоновский "Эдичка", и трактат по экономике социализма. Слепые машинописные тексты читать было трудно, но продирались, главное — достать. И случались заковыки. Например, "Улисса" Виктор Игоревич читал в переводе с немецкого — четвертый машинописный экземпляр — пухлая папка вмещала кое‑как сложенные, обмахренными по краям страницы. Как известно, Джойс писал по–английски. Значит, нашелся энтузиаст, который привез из Германии переведенный там роман, а потом дома в тиши создал русский вариант. Неплохой, кстати, был перевод, вопрос только, что потерял автор при двойной переплавке. Ладно, не в этом дело. Главное, что ты хотел прочитать "Улисса" и прочел, прорубил дыру в железном занавесе и приобщился к мировой культуре.

Романы на фотобумаге упаковывались в черные пакеты. При фотопечатании брака тоже было достаточно, но и в этом была своя романтика. Виктор Игоревич на всю жизнь запомнил, как читал "Приглашение на казнь". Вначале ужасно раздражали смазанные при фотокопировании последние абзацы, последнюю строку вообще нельзя было прочитать. Потом он вошел во вкус и печатный брак стал воспринимать как задумку автора, как некий код, мол, додумывай сам. Эдакий авангард в прозе. Потом он перечитал набоковский роман в нормальном издании и несколько разочаровался. Роман по–прежнему был замечательный, но тайна исчезла.

Ну и еще, конечно, туризм. Вы не позволяете нам увидеть мир, но дома тоже есть где развернуться, тут тебе и Арал, и Урал, и Байкал, и Самарканд, и славный красавец Эрцог. Катались на лыжах, натирали мозоли на плечах неподъемными рюкзаками, месили байдарочными веслами водицу и пели. Эдак знаете, костерок догорает, угли раскаленные, гитара уже охрипла, а певец только в раж вошел. В каждом походе мимолетный, такой приятный… адюльтер, роман? Ни то, ни другое, но что‑то красивое, языческое, он — фавн, она — нимфа. Много встреч было на дорогах, нацеловался он всласть. Все это — и туризм, и книги, и дружба, и вольные разговоры с друзьями позволяли сохранить чувство собственного достоинства. Тирания отступала. У правительства свои игры, у нас — свои, и давайте не путать компании.

А потом пришла свобода, пришло счастье, до которого не мыслилось дожить. Ведь как думалось‑то? Все поколение считало, что нас спасет слово правды. Как только люди обнародуют то, о чем многие годы трепались на кухне, так тут же темницы рухнут и свобода… тра–та–та–та–та, тра–та–та–та.

Но все пошло вкось. Неужели этот бородатый еврей все‑таки прав, и все решает экономика? Виктор Игоревич не хотел додумывать, правильно это или туфта. И поговорить толком было не с кем. Теперь все в одиночку смотрели телевизор, потом перекрикивались по телефону, обсуждая последние новости, и опять бежали к экрану.

Потом жизнь как‑то чересчур стремительно сжалась в пружину. Виктор Игоревич не успел отследить подробности. Товары вдруг дико и неправдоподобно вздорожали. Все накопленное пошло прахом. Появились очень богатые люди. Кто они — ожившие мамонты или новый вид жизни, гнилостные бактерии, выросшие на питательной свалке? В институте пыльной завесой повисло слово "конверсия". Стали закрываться темы, пошли дурацкие разговоры, что научные лаборатории будут заниматься… сборкой компьютеров, или лужением чайников, или приборов для устранения перхоти. Виктор Игоревич еще не осознавал размер беды. Связей в научном мире было накоплено много, оставалось ощущение, что достаточно только позвонить, договориться, и ты будешь востребован. Но время физиков, лириков и чистой романтики безвозвратно ушло. Виктор Игоревич был соавтором множества статей, но из длинного списка авторов выбирали и звали куда‑то — в дело, не его — завлаба, а неприметного младшего сотрудника, и тот поспешно со всем семейством перебирался в штат Алабама или в Германию, или в Париж — словом, туда.

Виктор Игоревич объяснял свои просчеты отсутствием деловой хватки, но ведь раньше была! А между тем лабораторию прикрыли. Его не уволили за ненадобностью, а перевели в другой отдел старшим научным. Зарплату положили, не скажешь — нищенскую, потому что по самым скромным подсчетам нищий должен получать в месяц значительно больше, чем он, доктор наук. Что еще сказать? Облысел, как‑то вдруг весь пропылился. На работу ходил два раза в месяц, получал свои жалкие рубли. Институтское начальство пропадало за границей, наводило какие‑то мосты, оформляло контракты, а в отделе жизнь текла в полном соответствии со старой социалистической формулой — вы не платите, мы не работаем. Два раза в неделю Виктор Игоревич ходил в библиотеку, а прочие дни проводил дома. Часами сидел за письменным столом над чистым листом бумаги, а если Марина входила в комнату, он вздрагивал и начинал быстро писать, прикрывая, словно школьник, ладошкой свои жалкие формулы. Это от жены‑то! А может и не формулы он писал, а мемуары, подводил итог своей опустевшей вдруг жизни.

Но надо было как‑то обживать новый сюжет. Не бывает в жизни все плохо, в это трудное время взгляд его отдыхал на дочери. Хорошая получилась девочка. Не красавица, но с лица воду не пить, зато умница, ласковая, и еще самоуглубленная, умела думать и принимать решение. В университет поступила без намека на блат, успешно сдала первую сессию, вторую.

И тут случилась неожиданность. Ни с кем не посоветовавшись, Варя бросила биофак и поступила в Академию управления где‑то в Выхине, стала заниматься финансами и бухгалтерским учетом. Родители принялись охать и ахать, мол, как ты могла, но скоро стихли, молодежь сейчас своим умом живет. А Варя, между тем, параллельно определилась на двухгодичные курсы английского, потом на курсы вождения, и еще стала заниматься аэробикой и теннисом. Все ведь это денег стоит. У родителей, однако, не просила, значит, зарабатывала. Где, когда, если весь день в учебе? Случалось, что не ночевала дома. Где была? Ночевала у подруги в Выхине, там Академия рядом, очень удобно. Марина говорила мужу: "Оставь Варьку в покое, не приставай с расспросами. Она и так от усталости чуть на ногах стоит". Он и не приставал.

В какой‑то день родители узнали, что Варя работает в банке. Бабушка Наталья Мироновна обрадовалась: "Отродясь у нас в семье банкиров не было. Но сейчас, говорят, хорошо своего человека в банке иметь. Вклады целее будут". Варя ответила : "Твои сбережения мой банк не примет. Мы не работаем с нищими". Конечно, Виктор Игоревич вспылил: "Как ты смеешь так разговаривать с бабушкой?" Но жена не дала ссоре разгореться: " Да будет вам, Варька просто шутит". И ладно, пусть. По своему дочь права, она имеет право шутить, потому что ни от кого не зависит. И потом, никому в доме она не досаждает, всегда вежливая, деловая, аккуратная.

Когда случилось Виктору Игоревичу подслушать некий разговор? Может, месяц назад, а может, год. Время для него сейчас медленно поспешало, не торопилось. Впрочем, можно вспомнить. Это произошло в тот день, когда Черномырдина из премьеров поперли. Помнится, Виктор Игоревич тогда огорчился. Черномырдин — мужик деловой, а на ниве русской словесности у него вообще нет конкурентов. Все идет вкривь и вкось, а премьер–министр вдруг и развеселит. Тут еще вылезла на первый план учельница в синей кофте с кофейным пятном. Ну… там, где бесконечное застирывание. Он видеть не мог эту трудолюбивую учительницу, важность ее в оценке стирального порошка была непереносима. Он поспешил выключить телевизор и услышал, как в соседней комнате Марина испуганно спрашивает дочь :

— Откуда у тебя эти часы?

Невиннейший, кажется, вопрос, что же так пугаться, с чего у Марины голос дрожит, вот–вот взовьется криком. Он, помнится, еще подумал тогда, что она привязалась к Варьке? Хочет, чтобы ее дочь тоже что‑то "бесконечно застирывала"?

— Купила.

— А это?…

— Стразы. Камни такие — искусственные, — голос дочери тоже набирал высоту. — Ну что ты на меня так смотришь? Я тебе тысячу раз объясняла, что о человеке в банке судят по трем вещам : обуви, сумке и часам. А это хорошая швейцарская фирма. И сейчас принято украшать часы стразами. На бриллианты я еще не заработала.

Ему бы пойти в другую комнату и посмотреть, уже что‑что, а стекляшки от бриллиантов он бы отличил. Не пошел, опять стал слушать, чем хорош Кириенко. Пусть женщины сами разбираются.

Но наступил день, когда Игорь Сергеевич дольше обычного задержал на дочери взгляд и остолбенел вдруг. Он не узнал свою девочку. Перед ним стояла красивая, даже, пожалуй, очень красивая, прекрасно одетая женщина с ногами "от под мышек", необычайно яркими, блестящими волосами, с каким‑то особым изгибом талии и чужими, пухлыми, как бы распущенными губами. Во всем этом был тщательно скрываемый налет вульгарности. Или не было этого налета? Просто она была пленительна, обворожительна… и этот откровенно надменный и притягательный, словно у женщины–вамп взгляд! Он только и нашелся спросить: