Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 64)

— Откуда у тебя этот костюм? И серьги…

— Как откуда? Купила, — и быстро ушла, хлопнув дверью, а Марина вдруг привалилась к спине мужа и заплакала, приговаривая: "Я не могу больше… не могу!"

Тон этих всхлипов был явно истеричным, так не начинают разговор, на этой ноте его кончают после долгой брани. А что он, собственно, спросил? Их семья никогда не болела вещизмом, но каждый имел право на самобытность. Хочешь одеваться модно, красиво — пожалуйста. Сама заработала, сама купила.

— Ах, заработала? — прямо‑таки взвизгнула Марина.

Здесь ее и прорвало. Он, Виктор, живет в скорлупе, в коконе, в футляре, и она, Марина, сама виновата, потому что не открыла мужу во время глаза. Жалела его… а самому ему открыть глаза вроде бы и ни к чему. Он живет печаль свою пестуя, а дочь меж тем… а дочь… Дальше Марина говорить не могла, слезыдушили горло, как удавка.

— Да говори же, черт побери! Что у нее — чума, СПИД, долги, угроза жизни?

Марина с трудом прикурила, закашлялась, потом вдруг начала икать через слово:

— Ты знаешь, я не ханжа. То, что у нас было под запретом, у них вылетело на свободу. Бойфренд — так это у них называется.

— Ты про Антона, что ли? Я думал, это называется жених. Что‑то он у нас последнее время мало бывает.

— То‑то и оно. Если бы она у Антона ночевала — пусть. Живут вместе не расписываясь… Такое время на дворе. Один… постоянный… для секса.

— Ну что ты несешь?

— Но ведь их у нее несть числа! Она ходит к мужикам, как на работу. К некоторым ради удовольствия, к другим — ради дорогих подарков.

— А банк? — тупо спросил Игорь Сергеевич. — Разве в банке она не работает?

— Одно другому не помеха. И ведь какой цинизм! Она мне сама все это рассказала. Ты, говорит, довела меня своими понуканиями. Мне, говорит, надоело видеть шоры на твоих глазах. Ты и папенька мой, это она про тебя, динозавры, а мне предстоит жить в третьем тысячелетии. Да, мне нужны деньги. Да, на часах бриллианты, ты не ошиблась. Правда, плохонькие. Заработаю — получше куплю.

Когда смысл услышанного дошел до Виктора Игоревича, он не просто пришел в ярость, а обезумел и, конечно, стал во всем винить жену — не досмотрела, не уберегла, не запретила. Марина не спорила. Она только сказала жестко:

— Вот сегодня вечером и запретишь.

Наверное, Виктор Игоревич неправильно начал разговор, да и время выбрал неподходящее время. Хотя где его взять — подходящее. Варя красилась перед большим зеркалом, вернее, наносила последние штрихи, что‑то там поправляла у глаз, а отец встал в дверях, сжал руки в кулаки и сказал, как ему показалось, спокойно:

— Я хотел бы, чтобы ты осталась сегодня дома. Нам надо поговорить.

Варя никак не отреагировала на отцовские слова, продолжала так же прилежно колдовать с макияжем, и только спина ее слегка выпрямилась, приняв еще более независимый и отчужденный вид. Он повторил свою фразу. Дочь положила кисточку и взяла карандаш. Узенькая кровавая полоска оконтурила верхнюю губу, потом нижнюю. И эдак аккуратно, неторопливо. Тут и началось! Он ведь почему кулаки сжал? Боялся, что не сдержит себя, ударит по этим распущенным, наглым губам. Никогда в жизни он дочь пальцем не тронул, но сейчас перед ним — кто? Язык не повернется сказать — шлюха! Уже Марина прибежала на крик и, что называется, повисла на руке мужа.

И когда язык повернулся и все было названо своими именами, Варя отвернула от зеркала гневный лик, вперила в мать зеленые глаза–окуляры и сказала спокойно и внятно:

— Мам, объясни ему, что я его сейчас кормлю. Что не я у кого‑то там на содержании, а он у меня. И еще ему объясни — жить вашей тараканьей жизнью я не желаю.

Виктору Игоревичу было в пору уже волидол принимать, а он все еще воздевал руки, кричал что‑то нечленораздельное, дрянь, такая–сякая, а Варя балетным движением скинула с ног домашние тапки, вдела ножки в замшевые туфельки, каблук двенадцать сантиметров, все на ремешках–перепоночках, и легонько так по паркету застучала. Уже в дверях обернулась и спокойно сказала:

— Я, мам, одного не понимаю. Зачем ты с ним живешь? От него проку никакого? Стираешь на него, готовишь, в игры играешь — ах ты мой талантливый. А он потом в позу становится и пытается жизнью руководить. Смешно…

— Ах ты, стерва! — тихо сказала Наталья Мироновна в чуть приоткрытую дверь, но слово правды не достигло Вариных ушей, она уже ушла.

Есть правда жизни и правда разговора, и далеко не всегда первое соответствует второму. Именно это пыталась втолковать Марина мужу, в ругани не бывает справедливости, а под горячую руку чего не выкрикнешь. Но Виктор Игоревич не слышал жену. Он допускал, что дочь действительно выкрикнула страшные слова с одной целью — позлить, а на самом деле так не считает. Но не это выбило из колеи. Главное, в Вариных словах каким‑то образом уместилась вся горькая правда, которую он гнал от себя, потому что нутром чувствовал — ему с этой правдой не выжить. И, наверное, случилось бы страшное, но от самоубийства спас инфаркт, который приключился с ним ночью.

Болел он долго. Правда, врачи скоро признали, что инфаркт его не обширен, можно даже сказать, это микроинфаркт, но ввиду крайне истощенной нервной системы и ипоходрии, так и сказали — на старинный лад, больному приписывается строго постельный режим. Главное, не нервничать, и чтоб все было тихо.

Варя приняла новый распорядок и тишину в доме берегла, не показываясь отцу на глаза, но при этом не выказывала не только сострадания, но даже любопытства. Ведь это ужас, что такое! Как жила, так и живет: утром минута в минуту в банк, она всегда серьезно относилась к работе, вечером — часок — другой у телевизора, когда хочет — ночует дома, когда не хочет — отсутствует, фигуру спортом холит, цвет лица улучшает румянами и кремами, все, как с гуся вода. Однажды сказала матери:

— Лекарства сейчас дорогие. Деньги будут нужны — скажи.

Мать ухватилась за возможность поговорить по душам:

— Денег пока хватает. Ты понимаешь, что это у отца из‑за тебя? Живи как хочешь, мы тебе не указ. Но с отцом тебе под одной крышей сейчас нельзя. Он этого просто не переживет. Потом, наверное, все как‑нибудь образуется, но сейчас… Может, тебе комнату снять? Или квартиру?.. Ты же можешь себе это позволить?

— Могу, — ответила Варя. — Но это пока не входит в мои планы.

Вот и весь разговор. Бабушка вошла в кухню, налила воды — запить то ли мочегонное, то ли желчегонное. Она очень заботилась о своем пищеварении и вечно пила какую‑то дрянь, уверенная, что если настойка не поможет, то уж, во всяком случае, не навредит.

— Ну и гадость, — сказала Наталья Мироновна с удовольствием, и нельзя было понять — про настойку она говорит или про внучку. — Оставь ты ее в покое. Деньги не проси, а даст — не отказывайся. Главное — не зли. Сила в Варьке бесовская. Это я тебе точно говорю.

2

Однажды в парке я подслушала разговор. Впереди меня по мощеной тропинке шли две очень немолодые приятельницы (прямо скажем — старухи) и разговаривали сердечно. У одной из них была модная стрижка, шелковая юбка и туфли на тонких каблуках. Тропинка была мощеной, стройные ноги выбивали звонкую дробь. Вторая — в туфлях на толстой подошве, сказала:

— А все‑таки каблуки поднимают тонус. Они так хорошо цокают.

— Только позволь себе распуститься. Сразу запишут в бабушки, — отозвалась дама на каблуках. — А я хочу быть бабушкой только собственному внуку.

Теща Виктора Соткина, Наталья Мироновна, тоже носила каблуки, уточним — в восемьдесят шесть лет!

Есть такая притча: столетнего старца спрашивают, как он дожил до столь преклонного возраста и при этом великолепно сохранился? Тот отвечает: очень просто, я никогда не спорил.

— Так‑таки и никогда? — удивляется оппонент.

— Никогда.

— Ну, знаете, в это я не поверю. Дожить до ста лет, и при этом никогда не спорить!

— Однако, это именно так.

— Не верю. Так не бывает! Вы просто морочите мне голову!

— Спорил, спорил, спорил… — отозвался умный старец.

Хороший анекдот? Так вот — он не про Наталья Мироновну. Всю жизнь она только и делала, что спорила, спорила и ходила на каблуках, чтоб поднять жизненный тонус. Последнее ей было совершенно необходимо, потому что на ее долю, как и всему ее поколению, выпало много работать, пережить войну, писать письма на зону, хоронить близких, принимать убогий быт за благополучие и верить в светлое будущее.

Главным качеством этой королевны Лир и тещи на хлебах, как она теперь себя называла, была простодушная спесь, которая успешно маскировалась под чувство собственного достоинства. Старушка совершенно искренне почитала себя безгрешной, чем вызывала шутки, иногда обидные, от родственников и от соседей.

Рассказав анекдот, Наталья Мироновна, смеялась кокетливо и стреляла глазом, мол, про нее байка, а через минуту, забыв напутствия старца, опять начинала активно отстаивать свою точку зрения. А как иначе докажешь, что ты самая справедливая, самая добрая, заботливая и отзывчивая, самая, самая… Виктор Игоревич немедленно заводился, и Марина говорила устало: "Оставь ты ее в покое. Все равно она тебя уболтает. Этих стариков не переубедишь."

Наталья Мироновна переехала к дочери, когда муж, советский начальник и ярый партиец, умер после долгой и продолжительной болезни. Родной кров и сам город Тверь стал для Натальи Мироновны непереносим, все напоминало о недавней утрате. Марина сказала : "Мам, поживи у меня, а там видно будет". Ехала в Москву на месяц, а застряла навсегда. Как‑то само собой случилось, что в ее квартире в Твери поселился старший сын с семьей, а жить под одной крышей с невесткой Катей, и несправедливой и незаботливой — нет уж, увольте. А в Москве Варенька — девочка вежливая, смышленая, ласковая. Родители целыми днями на работе, кому же за внучкой смотреть, как не бабушке? Хорошая могла бы быть жизнь, если бы не демократия, язви ее в душу! Было государство — великий Союз, а стало прибежище бедности, воров и криминалитета.